Вместо Бертуса в нашей палате появился Хэнни. Насколько мне известно, это женское имя. Ну, пусть будет Хэнни мужского рода: маленький, неприметный, серый лысун с пивным животиком. И вот они с Катрин друг друга нашли. Я аж обрадовалась: мило щебечут ни о чём у стола, за которым я сижу и работаю. Мне они не мешают: стол длинный, а они говорят по-нидерландски, от которого я абстрагируюсь, когда пишу по-русски. К тому же они не кричат – нормально общаются люди. Раз в пять в день встают, чтобы пройтись по коридору отделения, за пределы которого нас всех не выпускают: у всех кардиографы на шеях висят, и специальный пост должен нас контролировать, а это возможно только в зоне досягаемости сигналов наших индивидуальных аппаратиков. Рано я радовалась… Буквально через день моего недолгого счастья Катрин и Хэнни начали побудку ровно в семь тридцать утра. Проснулась я от очень громкого разговора. А надо сказать, что наш бегемотик и Хэнни расположены по диагонали «окно-дверь в палату». И орут, стало быть, на всю палату. Бабушка Клаузина терпит, потому что глуха, как больничный плинтус. А я, хоть и засыпаю с ватой в ушах, систематически просыпаюсь от их бодрых переговоров. На третий день хронического недосыпа мне это надоело. Заслышав двух дикторов Левитанов, говорю, обращаюсь к Хэнни: – Почему вы начинаете кричать в 7.30 утра? – А потому что жизнь в больнице начинается в шесть утра. – Это правда, но в основном для персонала. Но нас никто не беспокоит до восьми. – К нам приходят забирать кровь в 6 утра ежедневно. Врёт. Неправда это. Во-первых, ежедневно кровь не забирают, ее берут по указанию врача. А во‑вторых, так рано или, допустим, ночью берут у очень тяжелых больных, к которым Хэнни и Катрин пока не относятся. – Послушайте, Хэнни, предположим, вы говорите правду, и у вас забирают кровь в 6 утра. Мы-то с Клаузиной тут при чем? Мы спать хотим. Вы можете не орать в такую рань? Чего вы добиваетесь? Хэнни вжимается в стул. Катрин предусмотрительно бежит в душевую мыться. На созревающий, как неизбежная грозовая туча, скандал приходят две медсестры. Я стою посереди палаты, ораторствуя: – Вот посмотрите на моих соседей. Спать не дают, будят криками в 7.30 утра ежедневно! Приведите их к порядку: скажите, чтобы не разговаривали громко хотя бы до завтрака. – А нам завтрак привозят в 7.30 – фехтует Хэнни. – Неправда. Завтрак еще ни разу не привозили раньше 8.15–8.30 утра, мы последние в коридоре. И тут Хэнни прорвало: – А ты за компьютером сидишь до двадцати трёх вечера! – Я? По вечерам я никогда не работаю, а смотрю фильмы без звука и света. У меня наушники есть. Как же я могу вас беспокоить? – А ты, бывает, до двадцати четырёх часов кино смотришь. – А вам какое дело, если это происходит без света и без звука? Это разрешено. – А ты можешь на минуту свет включить и по клавишам щелкнуть несколько раз. – Да, могу. Но, как правило, яделаю это без света, и щелкаю дважды, чтобы компьютер закрыть. И что? Мы все христиане, Хэнни, но даже по более древней иудейской религии полагается спрашивать за око и зуб за зуб. Но не два ока за одно и не два, тем более, три зуба за один. Вам сравнение понятно? Значит, я бесшумно щелкаю по клавишам дважды, а вы начинаете орать у меня над головой ежеутренне в немыслимую рань?! – Чего вы добиваетесь? Вы угрожаете мне? И тут Хэнни проговорился: – Это вы угрожаете нам своим компьютером! – Каким образом?! – Тем, что вы сидите в палате и постоянно на нем работаете. И тут меня осенило. Им совершенно нечем в больнице заняться – Катрин и Хэнни. Они болтают ни о чем целыми днями, шаркают по коридору, иногда смотрят телевизор. Книг и газет не читают. Интернетом почти не пользуются. А у меня есть занятие. Я открываю свой прекрасный плоский, как серебристая камбала, инструмент и – ухожу туда с головой. – Хэнни, а вы с Катрин могли меня попросить выключать компьютер пораньше? И свет вообще не включать после 22-х? Я бы пошла вам навстречу. И сёстры стоят и всё это слушают.–Так,–обращаюсь я к ним,– или вы их обеих переселяете, или я ухожу в другую палату. Отдельной мне не положено по страховке. Речь идет об одной кровати, но с этими хулиганами мелкотравчатыми одним воздухом дышать не намерена. – Вот и уходите, если вам тут не нравится,–выпаливает Катрин. – А почему именно я? Я тут появилась до вас обеих. Может быть, вы обе уйдете? И гордо выхожу из палаты звонить друзьям. Возвращаюсь. И что вы думаете? Вывозят наших красавчиков вместе в их кроватями и барахлом. Катрин выходит с угрозой: – Мы будем писать на вас жалобу! – Пишите-пишите, – откликаюсь я. И не забудьте указать, как я вам угрожала своей ежедневной работой за компьютером, да поподробней. В этой больнице я прожила еще два дня. Прекрасных спокойных дня. По пять раз на дню Катрин навещала Клаузину и нарочито громко интересовалась ее здоровьем. Мой серебристый друг меня поддерживал. Я спокойно надевала наушники, находила Я спокойно надевала наушники, находила клипы с музыкой Поля Мориа и растворялась в музыке. Сидела я все равно спиной к ним обеим. Даже девяностооднолетняя старушка Клаузина смекнула: – Лена, она приходит, чтобы проверить, как ты тут. – А как же! Она без меня жить не может– смеюсь я в ответ.
Полностью текст повести можно прочитать в моей книге «Голландская больница», заказав ее на сайте «Озон»:
https://www.ozon.ru/product/gollandskaya-bolnitsa-449488843/?sh=LnP6vUwCiw