В своем пятом спектакле, поставленном на сцене нашего театра, Константин Богомолов обратился к классику русской драматургии Александру Островскому, а именно к пьесе «Волки и овцы», раскритикованной при жизни автора и оцененной по достоинству лишь некоторое время спустя. Почему так получилось, рассказываем в сегодняшнем материале.
Ко времени написания пьесы «Волки и овцы» у Александра Островского сложился свой особый ритм работы. Каждый год драматург создавал по новой пьесе. Обычно начинал писать в Москве, летом продолжал в Щелыкове и к осени отдавал текст в цензурный комитет с тем расчетом, чтобы пьеса могла быть опубликована и поставлена в начале нового сезона. Вникнуть в смысл этого размеренного, вдумчивого ритма, напоминавшего, скорее, цикличность труда крестьянина, было трудно, и театральные рецензенты, каждый год появлявшиеся на премьерах, дружно сходились на мысли, что Островский буквально с усилием выдавливает из себя очередные творения.
Критика вообще не церемонилась с определениями. «Выдохшаяся знаменитость — печальнее могилы», — отмечал вскоре после премьеры пьесы рецензент газеты «Новости». К этому времени об упадке таланта Островского критика пишет уже как о само собой разумеющемся факте, ведь он «уже давно померкшее светило», пьесы «предстают перед зрителями все бледнее», зрители «охладели и остыли к нему», и вообще, как отметил особо ретивый рецензент, «Островский из апельсина превратился в репу».
По словам исследователя творчества Островского Е.Г. Холодова, чуть ли не каждая новая пьеса характеризуется тогдашней критикой как «слабая», «сравнительно слабая», «слабейшая», «самая дурная из дурных пьес драматурга». Даже прогрессивная критика обвиняла его в незнании жизни.
Понять особенность этого феномена сейчас трудно. Тем более, что «Волки и овцы» объединили в себе актуальную тему на злобу дня (сюжет связан с громким судебным процессом игуменьи Митрофании, фрейлины императрицы, дочери героя 1812 года и наместника Кавказа барона Розена, осужденной за мошенничество и подлоги) и личный опыт Островского (в юности он служил в Московском совестном суде, в 1870-х был присяжным окружного суда столицы и почетным мировым судьей в Кинешме). К тому же в этой самой «французской» пьесе драматурга, как окрестили ее за непредсказуемость сюжетных хитросплетений, виртуозно выстроена интрига.
В квартале от Театра Олега Табакова стоит дом московской купчихи, ставшей прообразом одной из героинь комедии — Купавиной. В двухэтажной постройке на углу Большого Харитоньевского и Садовой-Черногрязской жила Прасковья Ильинична Медынцева, доверчиво подписавшая игуменье Митрофании чистые листы для якобы прошений об отмене над ней опеки. О судьбе этих чистых листов мы знаем по сюжету пьесы.
Петербургская премьера новой комедии не произвела на зрителей впечатления. Успех московской постановки очень быстро остановила болезнь исполнителей главных ролей. Признание пришло спустя два десятилетия. Спектакль 1893 года с обновленной когортой звезд Малого театра — Федотовой, Садовским, Ленским, Садовской, Ермоловой, Южиным — раскрыл все сценические достоинства пьесы. «Я еще застал некоторые представления в Малом театре, которые забыть нельзя, — писал в своих воспоминаниях В.А. Теляковский, руководивший Дирекцией императорских театров на рубеже веков. — Одно из них — выдающаяся пьеса Островского “Волки и овцы”».
Первоначальное название «Ловит волк, ловят и волка» Островский меняет на почти крыловское «Волки и овцы». Метафорический зоологизм подчеркивает почти революционную мысль — «там наверху» живут по дарвиновским законам. А сантименты для водевилей. И, может быть, для наивных простаков. Если они еще есть.
А. Зорин, «Ловит волк, ловят и волка», «Театральный подвал» №1 (сентябрь 2009).
Другие материалы о наших спектаклях:
Воспоминания Олега Табакова о Владимире Машкове в роли Абрама Шварца
«Буря» Уильяма Шекспира. Судьба пьесы
Десять фактов об авторе пьесы «Скамейка» Александре Гельмане