Живя в штатах я стал подумывать, что и мне неплохо было бы завести себе хобби. Первое, что пришло мне в голову было купить себе ружье и ездить на стрельбище - палить по механическим голубям (глиняным тарелкам) вылетающим из метателя. Мой приятель посоветовал сразу покупать двустволку, чтобы бить со временем и дуплетом. Еще приятель мне сказал покупать ружье не в магазине, а в прошопе при стрельбище. Мол, многие стрелки раз в год делают себе апгрейд оружия в обмен с доплатой на новое.
Жена моя отнеслась к этой затее нейтрально, потому что сама пела по субботам в хоре по пол дня после обеда. Каким-то образом она проникла в католический хор. Позже я узнал, что жена учила русскому языку хорового админа, которая собиралась ехать в Грузию. Вообще-то хор был серьезным, но петь Реквием Моцарта на латыни задачка не для слабонервных, но сам я всегда любил слушать Лакримозу. Субботние вечера дома стали тихими.
Я решил время ее хорового пения использовать для стрельбы. Но скоро понял, что палить по летающим тарелкам не может для меня быть хобби.
В то время интерес к русскому прикладному искусству у американцев возрос здорово, и это позволит мне стать промежуточным звеном между художниками и интересующимися гражданами. Через объявление в русскоязычной газете я нашел художницу, которая могла расписывать матрешки, брошки и табакерки под палех. Художница просто вцепилась в меня, когда я ей сказал, что мне от нее надо. Она была москвичкой и невозвращенкой. Это значит что она не получала никакой социальной помощи. А в штаты прилетела, чтобы заработать денег для прокорма дочек и старых родителей.
Я нашел пару каталогов, которые продавали русское народное творчество и снабжал их товаром от художницы. Какое-то время эта схема работала, но не слишком долго. Тогда я решил найти новые точки, где бы можно было продавать талант и умение художницы. Точка такая нашлась очень быстро, потому что была она в самом центре города, на углу 5 авеню и восточной 59 улицы.
Магазин назывался по французски Русская Деревня. Попасть в него можно было только по предварительной договоренности. Торговали они там дореволюционным русским фарфором и никаких матрешек.
Я тогда особенно не думал, зачем мне всё это надо, но взял телефон магазина и напомнил художнице про ее шамаханское платье, которое надо будет одеть вместо джинс, когда поедем на смотрины.
Надо сказать несколько слов о художнице. Высокая, красивая, но склонная к полноте от американо- китайской фэст фуд, она в свои молодые годы снималась в не игровых документальных и научно-популярных фильмах, изображая лаборанток, зоотехников или арестованных дружинниками стиляг в мини юбках.
Первый раз она вышла замуж очень молодой за пожилого заслуженного артиста и картёжника. Он вскорости умер, и ее кинокарьера закончилась. Она поступила в академию художеств. Потом доучительствовала до директорства в худ школе. Самым продаваемым ее шедевром была открытка с воином - победителем. Написанная с пьяного отца и проданная общим тиражом в 2 миллиона экземпляров.
За открытку ей заплатили 200 еще тех рублей.
Её отец, управдом, сокращенный майор из рядов Красной Армии, и мать - домохозяйка были рады таким деньгам.
Она рассказывала, что в Москве она расписала пару кабаков и красила обнаженку в больших квартирах на стенах. Так что матрешки, брошки и ящики под палех для нее было очень просто.
Еще она любила читать Набокова и Платонова, рассматривать часами худ альбомы и постоянно думала, как сделать свое творчество более технологичным. Тут мы с ней сошлись: она вырезала шаблон лица президента для матрешки Горбачева с род пятном на лбу, прокатывала по нему валиком с краской, а потом едва касалась кисточкой, и процесс пошёл. Матрешечники, а их в городе была целая артель, невзлюбили ее за качество и скорость.
Такой она была в начале нашего знакомства.
Я рассказал ей про магазин русского фарфора и что собираюсь позвонить им на счет нашей встречи - ведь им же нужен был реставратор.
Она была озадачена.... откуда ты знаешь, если даже с ними не говорил.
Мне пришлось унять улыбку и добавить жести ..... вот поэтому я им позвоню и напомню.
Дальше было самое интересное- мне надо было звонить на точку. Разговор случился примерно таким. Я сказал женщине по телефону, что на моём автоответчике с их номера кто-то ответил на наше объявление в New York Times о реставрации хрусталя, фаянса и фарфора.
Через минуту другой голос сказал, что они могут принять нас в эту пятницу после двух.
Я даже не слишком удивился, что все прошло так гладко.
Я свою программу выполнил, но и понял сразу, что необходимого "белья" для замены воронцовского фарфора здесь нам будет не достать, но для художницы это будет отличным уроком.
В пятницу мы приехали в магазин в условленное время. Зная наперед, что ничего стоящего из посещения выйти не может, мне, тем не менее, было интересно, что же они хотят реставрировать.
Нам отворила дверь сухопарая женщина в темном длинном прикиде и сказала следовать за ней.
В помещении было темно и пахло стариной. Вдоль стен стояли витрины с изделиями из фарфора. Они освещались со стен галлерейнымм светильниками. Судя по облицовке стен и потолка, можно было смело предположить, что раньше в помещении был пивной паб или виски вар.
В руках художница держала альбом изделий Ломоносовского фарфорного завода. Это была ее собственная инициатива, наглости которой я просто не смел противостоять. Изучая альбом, она нашла в нем несколько фарфоровых статуэток, расписанных кем-то с ее фамилией. Себя она ценила высоко и сказала мне, что это не искусство, а ремесло, что она таких могла бы три штуки за день расписать. Кроме альбома у нее был еще с собой и паспорт для подтверждения ее фамилии, если потребуется. Так что интрижка могла удасться на славу. Мне ничего не надо было придумывать, а только раздувать щеки и переводить речь.
Нас привели в кабинет управляющего. Пожилой мужчина с демисезонно загорелым скальпом сидел за столом в жилетке от дорогого костюма. Он радушно нам улыбался и вежливо поинтересовался, удалось ли нам найти паркинг в центре города, но ответ мой его вовсе не интересовал. Речь свою он продолжал по-русски с польским акцентом. Как я и ожидал, в их коллекциях фарфоровой посуды были битые и треснувшие блюдца, тарелки и блюда, которые должны быть приведены в годный для продажи вид. К нашей встрече, видно, он был готов, когда вытолкнул из- под стола картонный ящик с битой посудой. Художница посмотрела на одно из блюдец и сказала, что трещину заделать невозможно, но если у них в магазине есть воронцовское "бельё" она с радостью распишет им все, что надо.
Мужчина ничего не ответил, а спросил, есть ли у нее резюме и портфолио. Художница открыла альбом Ломоносовского фарфора на странице с закладкой и указала на статуэтку петуха, деликатно расписанного кармином и золотом. Под статуэткой стояла фамилия и инициалы и моей художницы. Она волновалась и бессловесно достала из сумочки свой паспорт.
Мужчина сказал, что воронцовского "белья" у них нет, но ему было очень приятно познакомиться с нами. И тут он уставился на альбом Ломоносовского фарфора, вздохнул что хотел бы приобрести такой.
Я понял, что теперь мой ход и сказал, что подарить этот альбом мы не можем, потому что часть портфолио.
На углу его стола стояла стопка альбомов без супер обложек и диапроектор с пыльной коробкой слайдов. Заметив мой интерес к проектору, управляющий сказал, что за долгие годы у них накапливается безумное количество ненужных вещей, которых не выбросишь вместе с обычным мусором. Он продолжал.... может быть вам что-нибудь пригодится из этого хлама?
Я сказал, что он очень любезен и пообещал достать для него альбом Ломоносовского фарфора взамен.
По дороге домой художница таинственно улыбалась и крутила колесики диапроектора. Она просила меня поторопиться - по пятницам с новыми заказами приходила Алина. Я видел ее пару раз у художницы и имел о ней свое мнение. Её главное умение было охмурять и прыгать в правильные койки. Кроме этого Алина была расположена к языкам: за 4 года жизни в Нью Йорке она натаскалась в английском настолько, что могла держать удар в профессиональной беседе с заказчиками. Было ей лет тридцать с небольшим. Родом она была с Украины, где остались жить с бабкой ее мелкие. Лицом и манерами она походила на Людмилу Гурченко, такая же вертлявая. Когда-то и она красила всё подряд, но быстро поняла, что заработать можно больше, если стоять у кормушки на раздаче. Но одними разговорами даже на двух языках много не заработаешь. У Алины были чуйка и вкус, и она умела доставать работу разного плана.
Как- то так сложилось, что квартира художницы и была местом раздачи работ по пятницам. Может это случилось потому, что художница была хлебосольной натурой, и простое чаепитие при компании двух людей и больше превращалось в около лукуллов пир. Художница знала, что некоторые из ее гостей ходили постоянно голодными. Тогда она наскребала денег из карманов ее различных пар джинс и посылала верного ей человека с указанием что и где прикупить. Человек обычно не противился, но и сдачу не отдавал.
С Алиной художница никогда не спорила, понимая свою зависимость. Те, кому работа при раздаче не доставалась, напивались крепким вьетнамским пивом Хо-шим-ин и обзывали Алину по чёрному. Такие художники работы от нее больше не получали никогда. Однажды я наблюдал такую раздачу. Алина приходила с синим мешком из магазина Ikea, в котором лежали лежали картонные упаковки для яиц, краски в тюбиках, кисти и отрезы белого шёлка. Все работы она записывала в блокнот, а копию отдавала художнику. Все на таком наряд-заказе было расписано вплоть до денег к получению. Попахивало мне от этого колхозом и трудоднями
Мы добрались до Вашингтон Хайтс, района где жила художница, довольно быстро. По дороге остановились в ее закупочных продуктами точках. В ее парадной уже толкались художнички в ожидании их Годо. Мне пришлось отказаться от яростных приглашений художницы подняться в квартиру чтобы попить чаю. Я знал, что это засасывает надолго.
Её я увидел через несколько дней. У художницы подходил срок сдачи одного из заказов на моей ответственности. Часто случалось, что заказов без аванса она не брала вовсе, а предпочитала сидеть без работы и бранить американскую действительность и малый бизнес. Иногда я вмешивался и давал аванс из своего кармана. Она от этого только больше свирепела и шипела, что мы все за одно.
На прогресс одной такой работы я и приехал посмотреть. Она внешне была рада моему приходу, но было понятно, что с заказом она не успевает, потому что занята многим другим. В тот раз это был шелковый батиковый шарф с тремя стрекозами. Такое она делала для бутиков или инсталляций.
На столе в гостиной был подключен диапроектор, освещавший клуб пыли, а на стенах висели бумажные намеки на мини портреты императора Павла I.
Художница отвела меня на кухню и указала на стену над плитой. Там на куске оргалита сох законченный Павел, как с картины Рокотова, но меньше размером. Мы уселись у стола с выставленными к натюрморту предметами, и художница поведала мне историю про диапроектор и слайды к нему в пыльной коробке. Все в них было только про Павла, но в разных исполнениях. Пока она настраивала луч на стену, и пришла к ней идея написать эмалью миниатюру Павла в эллипсе под рамкой да отнести к службе в православную церковь людям показать вместе с заказанными яйцами.
Как такое телодвижение можно не уважать? Похвалил ее за рвение и смекалку.
Тут оказалось, что я должен был подвезти для "нашего" заказа нулевых кистей, а я не привёз.
И поэтому пришлось мне за кистями быстро нестись в Чайна Таун на толчёк.
Помню, что в тот год иногда я надевал винтажный польский плащ с широкими лацканами, которые могли укрыть и от метели. На лацкане у меня была деревянная брошка с лицом гармониста без пары зубов, но со всеми кнопками и пальцами. Людям она нравилась, про нее спрашивали.
На толчке ко мне привязался иранец с вопросами про брошку. Он сказал, что у него есть небольшой магазин антиквариата и всякой всячины, и он хотел бы познакомиться с тем, кто делает такое, дал мне свой телефон, и мы распрощались.
Вернулся я к художнице с кисточками и рассказал про встречу с иранцем. Надо сказать, что она к малым народом относилась с трудом. Её беглый московский муж был как бы осетинских кровей или даже глубже, потому что у их сыновей носы были длинные и прямые как у скифов.
Иран она знала, главным образом, через стиральный порошок Barf, что в переводе с английского сленга значил блевотина. Стирал и пах он отменно. После падения шаха в Иране этот порошок не выпускали. Иранцев в России не называли больше персами и речь их останавливали словами.... ты мне тут не фарси.
Однако, в каждом знакомстве художница видела какой-то знак значительных перемен к хорошему. То, что это был иранец, не устрашило ее, и она согласилась пригласить его в квартиру.
Несмотря на то, что в свои молодые годы она потусила прилично со золотой молодежью столицы, но так никогда и не поверила во французские поцелуи и в оральный и анальный секс, а из народных героев сама походила на Емелю на печи. Иногда я чувствовал себя ее волшебной щукой - привезика мне, щучка, кисточки из Чайна Тауна или кузбасслак из Home Depot.
В квартире повсюду лежали, висели и стояли начатые или задуманные работы и не калиброванная мебель всех флагов. Мебель можно было удачно найти на улице в вечер ее выноса из других квартир, где все от нее уже устали.
Я дозвонился до иранца и рассказал, как доехать до художницы. Звали его Реза.
В воскресенье он появился в темном узком пальто и чуть ли ни в цилиндре, но без звезд великого мага.
Реза с интересом рассматривал работы художницы, а потом мы пошли пить чай. Работы, видать, ему понравились как и ее внешность. Реза сказал, что хочет предложить художнице работу в своем магазине и будет еще давать ей подработку, когда случится.
Про себя он сказал, что магазин - это одно из звеньев его бизнеса, что, главным образом, он занимается страхованием. И для этого ему иногда нужен хороший художник.
Художница понимала, что и как могла и таяла, как эскимо на палочке.
Мне не было интересно, зачем ему художник, но я все равно спросил.
Он типа ждал этот вопрос и отвечал, что у него полно клиентуры с Медисон и Парк авеню, у которой дома в квартирах висят оригинальные работы маститых художников.
Но в прошлом году у его клиентов в квартирах было два грабежа. Его страховой компании пришлось возместить потери, а компании это принесло большие убытки. Тогда админы в компании решили изменить правило хранения в домах оригинальных работ: вешать на стены достойные копии полотен, а их оригиналы держать в сейфах или банках. Именно для производства таких качественных копий ему и нужен был хороший художник.
Я понял, что меня типа отжали, но скорее радовался за художницу на теперь постоянной службе.
Скоро художница начала свою службу в антикварном магазине.
Я видел ее теперь не часто и, может быть, немного скучал или ревновал.
Иногда она звонила и просила привезти что-нибудь из материалов или инструментов. Я понимал, что это ей нужно для работы, не фарсил и вез.
Однажды я приехал к ней, когда она была с кем-то занята. Она дала мне пару альбомов французских мастеров и пива с фисташками для развлечения и просила подождать. Из альбомов я знал немногих: Матисса, Дерена и Брака, но как кубиста, а не фовиста. Под фисташки с пивом для меня это был средний интерес.
Появилась художница и сказала, что не сможет уделить мне много времени - ей к утру надо набросать эскиз на одобрение с картины Утрилло.
Я в тот месяц только поменял работу и вместо Нью Джерзи ездил теперь на поезде в центр Манхэттена, на Авеню оф Америкас. Служба моя была на 30 этаже здания Radio City Hall. Все свои обеды я проводил на улицах, узнавая Манхэттен все глубже. Однажды мне на новую работу позвонила художница и попросила достать ей старого холста или плотной мешковины и старый подрамник любых габаритов. Я сказал, что попробую и повесил трубку. Через пару дней она заехала ко мне на службу забрать материалы и выглядела очень напряженной. На мой вопрос "в чем дело" ответила, что Реза ей всего не говорит, а главное - значительно не доплачивает. Она все еще думала, что прейскуранты цен здесь такие же как и в Москве. А когда я говорил ей, чтобы оговаривала цену до начала работы, она сердилась американской обывательской меркантильности. Я даже не злорадствовал в душе, когда сказал.... уходи от него. Тут и мне досталось на орехи. Речь ее была не слишком связанной. Слово утрилло я слышал несколько раз, но не был уверен, что это такое или кто это.
На следующей неделе в один из обедов я пошёл в аукционерный дом Christie's посмотреть, чем будут торговать на аукционе завтра. В дни просмотров в залы смотреть на завтрашние лоты пускали практически всех.
Предыдущей была коллекция эротической стеклянной скульптуры. Она привлекла группу мастурбантов, которые курсировали из залов в туалет.
В тот день главным лотом были личные и носильные вещи Мерилин Монрое. Она всегда мне нравилась как актриса, а когда моя жена узнала, какой она по жизни была грустец и одинокой, то серьезно повелось на нее, как на родную душу.
И тут я увидел среди знаменитых платьев Монро ее необъятные расстегнутые джинсы, ее чистые трусы и лифчик и остолбенел от такой невероятности. Один из мастурбантов толкнул меня, и я понял, что застоялся у перил к экспозиции. Посмотрел на часы и понял, что пора в офис.
На пути из зала у противоположной стены было несколько лотов живописи. Боковым зрением я увидел имя Утрилло и понял, что это имя художника. Решил хоть одним глазом глянуть на его работу. Ничего особенного я там не увидал - городской пейзаж. Так и любой урбанистический архитектор смог бы.
Прямо за ограждением сказано было кто хозяин лота, там же висела копия сертификата оригинальности работы и стартовая цена аукциона - $20000.
Удивило меня другое - работа была не на холсте, на плотной мешковине с черным французским почтовым штампом на торчащем из-под рамы уголке.
Точно такие же штампы были и на той мешковине, что я доставал на днях для художницы.
Тут меня как прорвало от понимания персидской интриги: с одной стороны у страховой компании документы экспертизы, а с другой стороны отличная копия на старых холсте и подрамнике. Я бы мог вернуться в офис и все спустить на тормозах, но как-то мне стало, как говорили в таможне - за отчизну обидно.
А тут еще порубленный и затоптанный персами Грибоедов А.С. встал передо мной под хор плененных иудеев из оперы Дж. Верди Набукко....и решил я привезти прямо сейчас же сюда художницу, чтобы сама она подивилась на диво дивное. Мы вернулись в Christie's где-то к концу дня.
Художница все сразу поняла, что может произойти и попросила меня позвонить Резе и предложить поделиться поровну завтрашней выручкой, или она сдаст его. На другой день работу Утрилло сняли с торгов, художницу уволили, Реза исчез бесследно, и магазин его стоял резко брошеным и забытым.
Автор - писатель Илья Либман
#штатные записки