Долгое время я жил неженатым.
Хлопот было немного. Лежи себе на печке — полеживай!
Какие заботы, коль у подопечных все в порядке?
Но вот пришло времечко, и моих уплотнили.
Я остался хозяином в квартире со своей семьей, которой выделили две комнаты, а в другие заселились либо родственники, либо свои же.
Вот тетя Соня, о которой я уже упоминал, поселилась в самой большой комнате по соседству с моими. Кухарка Дуся осталась в своей. А в остальных комнатах появились новые жильцы.
Забот прибавилось.
Часто новые, которые из «идейных», спорили и даже пытались угнетать «бывших».
Приходилось то и дело разрешать конфликты.
То водой, будто нечаянно кто из спорщиков обольется, то об керосинку какая-нибудь особо ярая скандалистка обожжется, то свечку погашу, и пока все спички ищут, потихоньку газету со статьей, о которой спор шел, стащу и в печку закину.
В общем, умаялся я.
Однажды был я на домовом собрании, вернее на собрании домовых.
В то время принято было собрания проводить разные. У людей партийные, профсоюзные. У нас домовые.
Бывали и у людей тоже домовые собрания. Видно тяга была у них собираться в одном месте и что-то обсуждать.
То газету вместе читают, то песни поют. А то еще как начнут кому-то косточки промывать!
Понятно, что воспитывать несознательный элемент нужно. Но бывали такие перегибы! Они потом до крайностей доходили.
Органы государственные специальные появились, которые могли людьми, как пешками на шахматной доске распоряжаться.
Вот, захочет какой-нибудь гражданин улучшить себе условия проживания, и напишет на другого в эти органы заявление. А потом глядь: черная машина ночью приехала — и нет другого гражданина.
В общем, жизнь пошла сумбурная, порой и нелегкая, но часто интересная.
Первое время после революции у моих и голод, и холод, и песни с общими собраниями.
А я кручусь, как угорь на сковороде.
Так вот.
На том домовом собрании познакомился я с одной очаровательной дамочкой.
Красавица! Глазки карие, щеки румяные, ушки острые. А одета, прямо барыня-барыней!
Вострухой звали.
Приехала она с семьей из Белоруссии, да и поселилась в соседнем доме.
Приглянулась она мне, и я ей по нраву пришелся.
Стали встречаться.
Очень она петь любила. Как запоет! Будто в трубе печной кошак застрял и воет дурниной на весь дом.
Да и у меня голос хороший был. Бас такой мощный, что иной раз забудешься, да как гаркнешь на всю квартиру, что аж дом затрясется и стекла звенят. А люди думают, что, либо война началась, либо стадо слонов по набережной проскакало.
Вот сошлись мы с моей Вострушечкой.
Уж какая она была опрятная да аккуратная!
Грязи не терпела.
Это с ее наущения жильцы стали очереди устанавливать.
Сначала столы и керосинки разделили. У каждой семьи свой стол, или кусочек стола выделился.
Затем по уборке.
Сколько в комнате жильцов, столько недель те жильцы и коридор, и кухню, и туалет убирают, и общее мусорное ведро выносят. Нечего, дескать, в кухне 6 ведер с мусором держать!
Дошло и до очередей в туалет и к крану общему с холодной водой в кухне, чтобы помыться, зубья во рту поточить да чайник налить.
Ходили у нее по часам буквально. Кто первый на работу, тот и первый занимай.
И без обид чтобы у нее!
Ну, а как электричество провели да счетчики поставили, надоумила она жильцов выбрать самого уважаемого из них показания снимать, да на всех жильцов делить. Назвали его управляющим.
Стал я ее еще называть Сторожихой моей.
А почему я ее Сторожихою прозвал, так это такой случай был.
Было у нас два выхода. Один на парадную лестницу, другой на черную. Хотя парадная-то лестница хуже черной была. В середине дома, без окон совсем. Одно окно из маленьких квадратиков стеклянных во весь потолок на чердак смотрело.
В квартире почти всегда кто-то находился. Так что воров не боялись.
Но бывало и так, что в доме оставалась старушка какая-нибудь, да дите малое.
А один парень из соседней квартиры выследил это дело, да с дружками пришли как раз в то время, когда эта старушка с дитем оставалась, а все жильцы на службу ушли.
Все взрослые с определенного возраста работать должны были. А если кто не работал, то тунеядцем того называли. И даже могли отправить из города жить на сто первый километр. Или еще похуже: судить и в тюрьму посадить.
Так вот. Остались дома старушка божий одуванчик, да мальчик маленький.
Сидят они спокойно в дальней комнате, и не слышат, как засов у них с двери черного хода упал, да чужие в квартиру прямо на кухню пробрались. Трое их было.
А Вострушка моя, не будь дура, подвинула бутыль с конопляным маслом на самый край стола. Один-то эту бутыль зацепил, да и опрокинул на пол.
Бутыль разбилась, масло во все стороны брызнуло. Вожак повернулся глянуть, что там такое, да и поскользнулся на масле-то, и загрохотал на пол. Другой за ним. А третий — бежать!
Вострушка моя еще в плите как завоет! Плита у них в кухне стояла. 2 хозяйки вместо столов ею пользовались.
Тут старушка-жиличка: «Что такое? Никак неладное что». И пошла проверять, что случилось.
А играла с мальчишечкой-то. В одной руке детский пистолетик, а другую руку кочергу взяла.
Выходит она на кухню. Свет включает. А там на полу двое возятся. Никак встать не могут. Ноги на масле расползаются.
Старушка, как увидела, что целую бутыль ее масла разбили, да как давай кричать, да охаживать обоих кочергой! А те на полу возятся, мало того, что встать не могу, а еще старушкин пистолет под носом пляшет.
«Ой! Не губи, бабушка!»
Тут на шум из соседской квартиры парень выскакивает. Он милиционером был. Пришел с дежурства, да шум услышал.
«Ах ты! Мало того, что у своих в квартире по-тихому подворовываешь, так еще и грабежом решил заняться?»
В общем, связали они с бабушкой этих молодцов, да и отправили куда надо.
А как приятели на зоне узнали, что они пистолетика детского испугались, то и вообще жизнь там им уже сладкой не казалась.
А мы с Вострушкой жили вместе до тех пор, пока ее семья в начале войны обратно в Белоруссию не уехала.
Эх! Знали бы они, что их там ожидает?