В 1990 году я вернулась в Армавир и нашла его очень изменившимся. Дворы и улицы моего детства переустроились, подруги и соседи повзрослели и постарели. И, конечно, я была уже не та, что уехала отсюда несколько лет назад.
Мама приняла меня с удовлетворением, как блудную дочь. По ее просьбе я в первый же выходной отправилась с родственными визитами к ее престарелым тетушкам, которые доживали свой век в старой части города, недалеко от нас.
Это были последние представительницы старшего поколения нашей семьи. Каждой из них давно перевалило за семьдесят, и в их старых квартирах, в которых они прожили безвыездно по три-четыре десятка лет, само время, казалось, остановилось.
Самой старой из тетушек была старшая сестра моего деда, маминого отца. Для меня она всегда была бабушкой Полей. Кажется, всю свою жизнь она проработала директором в школе, и в детстве я немного ее побаивалась. Ее квартира, часть монументального особняка с четырехметровыми потолками, с пыльными полками, уставленными старинными вещами, мне, ребенку космического века, казалась музеем. Сама бабушка Поля, или Полина Яковлевна, как ее все звали, была строгой внушительной дамой, из тех, кому, как я думала, отдавали на воспитание детей, если они не слушались родителей.
Бабушка Поля жила вместе со своей невесткой, бабушкой Наташей. Та была, наоборот, исключительно домашней бабулей. Ходила по дому в фартуке, всегда что-то вязала и до сих пор посылала своим детям, моим дядьям, в Москву какие-то семена и фрукты, хотя те уже давно сами были дедушками.
Когда я пришла к ним в то сырое осеннее воскресенье, они мирно отдыхали, погрузившись в свои болезни, каждая на своем диване. Мне они очень обрадовались, усадили пить чай с какими-то резиновыми ватрушками, наперебой задавая одни и те же вопросы о моей учебе, работе, здоровье и т. д. Затем разговор зашел о моих родителях, потом о прочих наших родственниках, многих из которых я, правду сказать, не видела ни разу. Бабушке Наташе пришла в голову мысль проиллюстрировать свои воспоминания, и она немедленно вытащила из шкафа пахнущие нафталином и засушенными цветами альбомы со старыми фотографиями, а их в этом доме всегда была тьма.
Эти фотографии были моей страстью. В них, как в кино, можно было увидеть всю историю семьи моей матери, хронику настоящей драматической Судьбы.
Дом, в котором в двухкомнатной квартирке жили бабушка Поля и бабушка Наташа, до революции целиком принадлежал моему прадеду Якову Алексеевичу. Он служил по финансовой части на железной дороге и даже состоял в акционерах. В 1922 году он был расстрелян, то ли за пособничество белым, как гласила официальная версия, то ли при бандитском нападении на железнодорожную кассу, а она была в его ведении по долгу службы. Истина навсегда осталась тайной того смутного времени. Дом был конфискован вместе с другим имуществом и поделен на шесть квартир, одну из которых и выделили вдове деда Якова, оставшейся с тремя детьми. Старшей Полине было тогда тринадцать лет.
Эту потрясающую историю я впервые услышала, когда мне было лет десять, и вот, по какому поводу. У бабушки Поли в квартире была кладовка. Это была темная комната примерно три на два метра, сплошь уставленная полками с разным добром. Однажды бабушка пошла туда за какой-то утварью, и я увязалась за ней. Неожиданно для меня она включила в темной кладовке свет, и я вдруг обнаружила, что стена, незанятая полками, не просто побелена известью, а облицована белой кафельной плиткой с волнистым синим орнаментом по фризу.
- Бабушка! – удивилась я, - Зачем же вы такой красивой плиткой кладовку обложили?
- Милая моя! - рассмеялась бабушка Поля, - Здесь была ванная. Потом разделили на две кладовки, половина у нас, половина в четвертой квартире.
Мне, конечно, было не очень ясно, зачем из ванной было делать кладовки, и тогда бабушка рассказала мне и про деда Якова, и про дом, в котором жила большая дружная семья, и про то, как в большом зале для детей ставили огромную елку “на рождество шестнадцатого года”, и много других интересных вещей.
Теперь я уже знала все эти истории наизусть, и многие подробности о событиях из жизни давно умерших прабабушек и прадедушек помнила лучше их очевидцев. В тот день мне надо было навестить еще одну мамину тетушку, и я стала прощаться. Бабушка Поля, провожая меня до двери, таинственным шепотом сказала:
- Думаю, Надюша, ты еще не раз заглянешь к нам. У меня для тебя есть сюрприз, хочу хорошее приданое тебе дать!
Я поблагодарила и поспешила уйти, в замешательстве соображая, что же она имела в виду под “хорошим приданым”. Кроме обширной библиотеки, да и то большей частью пораспроданной после смерти мужа бабушки Поли, в их доме ничто не имело товарного вида. Денежные же сбережения, будь даже они, не принимались мною во внимание.
Еще одна старая тетушка, теперь уже сестра бабушки, маминой мамы, жила в собственном доме, когда-то считавшемся признаком известного благосостояния, теперь же именуемом просто хатой. Вела она чисто крестьянский образ жизни. Пока был жив ее муж, они держали корову и свиней, потом остались только куры, и бабушка Настя всегда снабжала нас свежими яйцами.
У бабушки Насти просидела я недолго. Попыталась осторожно выведать что-нибудь о Полине Яковлевне. Бабушка Настя, как оказалось, контактировала с ней мало и сказала лишь, что слышит о ней только от знакомых.
- Говорят, она помешанная!
Это суждение напрочь выбило у меня из головы мысли о бабушкином приданом. Две последующие недели я о маминых тетушках не вспоминала. Пока однажды мама не сказала мне:
- Полина Яковлевна жалуется, что ты давно к ним не заглядывала. Сходи, порадуй старушек.
Так на следующий день вечером я снова оказалась у них в гостях. После традиционного чаепития, когда бабушка Наташа удалилась отдыхать к себе на диван, Полина Яковлевна вдруг многозначительно сказала:
- Надюша, я хочу, чтобы ты помогла мне в одном деле! - и она решительно схватила меня за рукав и потащила за собой в дальнюю комнату. Там в углу за кроватью вокруг газовой трубы была дыра. Бабушка Поля указала мне прямо на нее.
- Эти кирпичи недавно обвалились, соседние тоже давно шатаются, - сказала она и в доказательство постучала кулаком по стене.
Дыра была небольшая, можно было просунуть только руку. Внутри стены было небольшое пространство, заложенный камин или что-то в этом роде. Бабушка Поля сказала, что мне нужно убрать еще несколько кирпичей и залезть в дыру, чтобы посмотреть, что там есть.
- Зачем? - спросила я, едва не провалившись в дыру от удивления.
Бабушка уселась на кровать, чинно разгладила складки платья и поведала мне свои соображения. По ее словам, после гибели отца в доме был обыск. Кто-то из знакомых успел предупредить мать, и им со старенькой бабушкой пришла в голову идея спрятать в потайном месте оставшиеся драгоценности. По всей видимости, они исполнили свое намерение и после этого долго не решались воспользоваться кладом, хотя жили впроголодь. Бабушка Поля была в то время уже достаточно взрослой, чтобы помнить все подробности. И, по всей видимости, содержимое клада было ей хорошо известно, потому что она без запинки перечисляла:
- Кольцо с бриллиантами, серьги с бриллиантами, кольцо с изумрудом, коралловое колье, серьги с рубинами, золотая заколка для галстука, золотая цепочка, дюжина серебряных вилок, дюжина серебряных ножей и серебряных ложек одиннадцать штук...
Первой моей мыслью было то, что бабушка Поля действительно сошла с ума. Сидя на полу возле дырки в стене, я смотрела на нее не отрываясь и пыталась уловить в глазах признаки помешательства. Но, как назло, взгляд ее прозрачных глаз казался мне весьма разумным, а слова вполне связными.
- Но откуда вы знаете, что драгоценности здесь? - возразила я, - Тайник может быть в любом месте в доме.
Полина Яковлевна многозначительно улыбнулась, встала с кровати и подозвала меня к старому секретеру, стоявшему в другом углу комнаты.
- Когда у нас в доме проводили газ, та часть стены была полностью разобрана, - объяснила она, - Мусор убирать было некому кроме меня. Я стала разгребать. И среди кусков штукатурки нашла вот это!
Она откинула скрипучую крышку секретера. Там, среди фарфоровых безделушек и пузырьков с лекарствами стояла маленькая квадратная коробочка, обтянутая потертой кожей. Очевидно, это был футляр, в каких хранили драгоценности. Передо мной словно раскрылась какая-то тайна. Я непроизвольно протянула руку к коробочке, но бабушка Поля моментально захлопнула крышку, едва не придавив мне пальцы.
- Он не открывается! - сказала она и шумно вздохнула, - Что правда, то правда! Поискать получше мне тогда не пришло в голову, а на следующий день стену заложили. Сосед помогал. Не за бесплатно, конечно…
Так Полина Яковлевна и обратила меня в свою веру. Мы договорились приняться за раскопки в субботу, когда бабушка Наташа уйдет на почту отправлять посылку. В ожидании этого дня меня охватила настоящая золотая лихорадка. Ночами мне снились сундуки с серебряными ложками и горы драгоценных камней. То и дело во сне я долбила кирпичные стены, а бабушка Поля смотрела на меня горящими глазами Пиковой Дамы.
Когда я рассказала о предполагаемом сокровище маме, та только хмыкнула.
- Никакого клада там нет, - сказала она, - И, скорее всего, никогда не было. Драгоценности бабушки были распроданы еще при жизни деда Якова, у них были долги.
- Но ведь Полина Яковлевна была очевидцем, - возразила я, - Она вполне может помнить все в подробностях.
- Тетя Поля всегда была странной женщиной, - сказала мама задумчиво, - Держалась строго, надменно… Считала, что революция ее лишила очень многого. У нее была идея фикс, она любила рассказывать, что была бы богатой наследницей. На самом деле, это было не так.
- Мама, - спросила я, - А когда в их доме проводили газ?
- Точно не помню, но кажется, около 1960-го года.
- И тогда в проломе она нашла этот кожаный футляр! Она не говорит, что в нем, но ведь наверняка это часть клада!
- Слышала я про этот футляр, - проворчала мама, - Думаю, что он пустой.
Больше я о кладе ни с кем не говорила. Не столько потому, что об этом просила бабушка Поля, сколько из-за страха, что меня объявят сумасшедшей вслед за ней. Вместе с тем я терзалась загадками: есть ли что-нибудь в футляре? А за проломленной стеной? А если есть, то действительно ли это драгоценности моей прабабки? На все эти вопросы можно было легко ответить, - надо было просто посмотреть все своими глазами.
В субботу бабушка Наташа разболелась и на почту не пошла. Поиски клада пришлось отложить на неделю. За это время я исподтишка проводила, так сказать, предварительное расследование. Осторожно расспрашивала оставшихся в живых старых знакомых бабушки Полины Яковлевны, изучала старые фотографии - а вдруг на какой-нибудь из них на прабабушке будут бриллиантовые серьги или коралловое колье! Но на маленьких карточках мелкие детали терялись, а знакомые старушки путались в воспоминаниях и именах и без конца жаловались на соседей и врачей.
Наконец, настал день, когда я, взявшись с утра за дело, вытащила с помощью дедова молотка несколько кирпичей, и, вооружившись фонариком, проникла в пустое пространство за стеной. Пока я ворошила там стамеской строительный мусор, бабушка Поля караулила у пролома. Но, увы! Провозившись в известковой пыли полтора часа, я не нашла никаких следов своего приданого. Убедившись в этом окончательно, я вылезла наружу, кашляя и отряхивая с себя пыль, и объявила бабушке, что наша экспедиция провалилась.
- Я это знала, - кивнула она спокойно, - Разумеется, там ничего не могло быть!
Продолжая отряхиваться, я ошеломленно смотрела на старуху.
- Зачем же вы меня заставили туда лезть? - прохрипела я.
- Не сердись, детка, - сказала Полина Яковлевна тоном доброй учительницы, - Это Николай Егорьев, наш сосед из четвертой квартиры, все унес. Это точно. Он помогал нам поводить трубы, он же и стенку заложил. А через месяц съехал. И отстроил себе дом в станице, огромный, говорят, дом. Понятно, на какие деньги. Что делать, такой человек! Бог ему судья…
Спустя несколько дней я уже вспоминала эту историю со смехом. Бабушка Полина Яковлевна не казалась мне сумасшедшей, но саму себя я считала наивной дурой. Тем более что большинство посвященных в это дело, как моя мама, например, со мной были согласны.
В ту же зиму бабушка Поля совсем слегла. В этой связи она, совсем в своем духе, написала завещание и всем объявила, кому что завещано из ее нехитрого скарба. И я ужасно разволновалась, когда узнала, что мне она завещала ту самую таинственную коробочку, что так похожа на футляр из-под драгоценностей.
Когда я пришла навестить Полину Яковлевну на Рождество, она уже была совсем плоха. Увидев меня, она заметно обрадовалась и даже попыталась что-то сказать. Бабушка Наташа объяснила мне, что она хочет, чтобы я взяла свое наследство сейчас. Все-таки приносить людям радость приятней при жизни, чем потом. Я даже расплакалась от волнения. Поблагодарив бабушку Полю, я достала из секретера заветный кожаный футляр. Пальцы у меня дрожали. У основания футляра виднелась маленькая золотая кнопочка, с помощью которой, видимо, он открывался. Но, как я ни пыталась тайком открыть его, ничего не получалось, то ли руки мои так тряслись, то ли действительно был сломан замок. И я решила отложить эту операцию до возвращения домой, поклявшись себе заглянуть внутрь коробочки, даже если мне придется ее взломать.
Но - “ларчик просто открывался”. Едва придя домой и усевшись поудобнее за стол с кухонным ножом наперевес, я нажала посильнее на золотую кнопочку, как крышка отскочила. Моему обалдевшему взору предстали две миниатюрные вещицы, тускло мерцавшие на синем бархате. Был это прабабушкин клад или нет, но в одном можно было не сомневаться - это были настоящие серьги с бриллиантами! На атласной обивке крышки, имевшей когда-то белый цвет, я разобрала витиеватые буквы A. Treyden, Bijourier. Newsky 42, St.- Peterburg. На свой страх и риск я развела в чашке нашатырь с водой и, осторожно опустив в раствор серьги, попыталась их почистить. Когда мои драгоценности снова вышли на свет, я ахнула. Камни загорелись всеми цветами радуги, бросая блики на стены комнаты, отчищенное золото оправы сияло, оттеняя их блеск.
“Как елка в большом зале на Рождество шестнадцатого года,” - подумалось мне.