Песня закончилась. А послевкусие осталось. И казалось, как тонкий аромат тихо стал проникать в самые укромные уголки ярусов громадного зала. Шаляпин, с наслаждением, кланялся.
Зная, что это - лучшие мгновения в жизни каждого творца на сцене. Так было в России и в мире. Виват, Фёдор Иванович! В песне про нас самих:
«Эй, дубинушка, ухнем! Эх, зелёная, сама пойдёт. Идёт - идёт! Да вы ребята, не робейте! Свою силу не жалейте!».
Батюшка Иван Яковлевич, так ему и говорил, придя с мороза. После кабака и поправляя свою знаменитую каракулевую папаху:
«Федька! Ты не только народу голосом угождай, а и своё почтение показывай. Слава БОГУ, мы, с матерью, тебе всего отмеряли - на десяток бы хватило. Я, вот только в храме пел, и ради удовольствия.
А ты голосом на жизнь тыщи берёшь. Считай задаром всё получил, перчик. Вона грузчики, на Волге, как трудятся? А?».
Великий Шаляпин тихо сидел в шезлонге у тёплого моря. Увы! Уже жизнь прошла. Но, как?! Триумфально!!! И вспоминал. Аплодисменты, к которым привык ещё с молодости, когда сам Мамонт Дальский говорил за кулисами:
«Федя! А ты не стесняйся - кланяйся от души. Всегда думай, что поёшь, может даже в последний раз. Овация – это самая большая награда для артиста. Любовь публики, как и женщины сильна и страстна, но не постоянна.
Я вот мечтаю умереть на сцене. В главной роли – на своём бенефисе. Ну, а как получится? Только БОГ и ведает». Но, у великого артиста так не получилось. Он сорвался с подножки трамвая в Москве, когда ехал в гости к другу Шаляпину. «Эх, Мамонт! А я всё скорблю!».
Фёдор Иванович еле повернул голову и положил руку на ладонь спящего Рахманинова. «Серёжка, кореш! Сколько мы, с тобой, дружим? Ах, в молодости – премьеры, женщины и вино! Казалось, всё будет вечно. А ещё эти безумные ночи!
Как быстро всё закончилось. Для него. Из-за женитьбы. А как ехали к Толстому – на культурные смотрины? Мандраж был страшный. Хорошо, его я надоумил тогда всего по соточке «Смирновской» накатить».
Рахманинов едва пошевелил губами, словно уж готовился поцеловать женщину, но ещё раздумывал. Шаляпин улыбнулся. И бег его мысли продолжился дальше.
«А я, Серёжке, так и сказал: «Давай внутрь впустим тепло и покой. Для моего голоса – это бальзам, а для твоих пальцев – смазка». Потом ещё у великого писателя добавили.
Эх, норовистый был мужик. Но, с большим самомнением и чувством юмора. Похвалы особо мы не дождались. Но, приятно ж было выпить в кабинете Льва Николаевича.
«Скажу вам честно. Меня, этот напиток - часто и от конфуза спасал. Ну, немного. Лишь – для гона крови и куража. Мы, с товарищами, тогда по давнему обычаю: по три лишь «мазурика» - за дело, баб и повод!»».
Шаляпин помахал жене и детям, которые все, по пояс, были в море. И живо разрезали набегающие волны.
«Эх, Россия-матушка! Да, не нужен стал мой голос при новой власти. А, после того, как большевики дома лишили и отобрали всё имущество, то мне пришлось всё и сказать Луначарскому. В кабинете – в глаза.
Спасибо же, умному и хитрому старику: дал спокойно уехать из этого вертепа. Хотя гонорары свои знаменитые я запомнил. В 1908 году – в Штатах, за концерт, сорок тысяч баксов отвалили. В 1918 году – в Орехово-Зуево: лишь мешок мёрзлой картошки для меня нашёлся.
Ладно, БОГ им судья. Жаль! Сколько же миллионов православного люда угробили и десятки тысяч храмов разрушили! Но! Мне умирать не страшно и вся жизнь прожита. С Голосом моим – даром БОЖЬИМ! Аминь!».
