За десяток лет, что Саняй работал на салотопке, он ни разу так не плошал.
То ли ежедневное «остограмиться» сегодня сыграло с ним злую шутку, и он забыл закрыть печь, то ли запор печной дверки, служивший верой и правдой, вдруг рассыпался трухой от вечного голода пламени. Только резвый уголёк отскочил, словно от выстрела, вывалился из приоткрытой дверцы, озорно ощупал язычками пламени жестяной подпечник, дотянулся до сухой берестинки, моментально скрутил её в огненный комочек, осмелел, двинулся по соломинкам на полу до корзинки с растопкой, до просаленной тряпки, которой дед лотки протирал, до кучи припасённых дров. Жадно полизал свою добычу и потрескивая от удовольствия начал свой беспощадный пир.
В солнечных лучах озеро светилось ослепительным серебром. Свежий ветер чуть рябил воду, качал прибрежные заросли осоки, холодил разгорячённое от бега тело.
Вода так и манила нырнуть в стылую зелёную глубину, туда, куда не заглядывали лучи солнца, где лежали под корягами ленивые сомы и, по-бабкиным словам, ждали своих обреченников русалки да водяные.
«Да мало ли что бабка старая болтает. Злая она, говорит ещё, что мама с папкой – дальние брат с сестрой, и счастья нам не видать. А как же не видать, если вот оно наше счастье. Каждый день его вижу: мама самая красивая, кожа белее снега, волосы светлее солнца, коса ниже пояса, а глаза зелёные, словно солнце сквозь листву. А папа – самый сильный и добрый. Вырасту – таким же буду!»
- Эй, Петька, ты чего, трусишь? – Колька, уже по пояс в воде, широким замахом швырнул к берегу веер брызг, – давай к нам, живее!
- Сам ты трусишь! – одежда полетела в траву, – сам давай живее! – от прохладной воды сердце ухнуло и заработало в усиленном темпе, – сейчас нырну и русалку за хвост вытащу, – простукивая зубами и смеясь, Петька окунулся по шейку, шумно выдохнул.
- Вот, полюбуйтесь, каково? – Васька намотал на руку длинные космы тины и, делая вид, что вытягивает что-то тяжёлое, выпучивал глаза.
- Будто русалка, – насмешливо протянул Колька.
- Ей Богу, самая настоящая, – разобиделся Васька и поднял руку выше, – только у неё волосы длиннющие, она на дне затаилась, ждёт.
- Чего это она ждёт? – насторожился Петька.
- Того, кто к ней на глубину нырнёт.
- Хватит придумывать, – буркнул Петька, а губы его заметно побледнели.
- А ты знаешь, что русалок на Купалу и на суше встретить можно, – таинственно зашептал Колька. – Они на дороги выходят.
- Увидишь – стороной обходи, – поддакнул Васька. – Звука не проронит, а дыхание украдёт.
Петька поочередно глядел на товарищей, ловил каждое слово, а по ногам от щиколоток к бедрам словно чьи-то холодные пальцы скользили.
- А после Купалы? – с содроганием спросил он, – в воде они нападают?
- А ты нырни, да погляди, – подначил его Колька.
- Да он в трусы подпустит, – Васька хохотнул и швырнул в его сторону ошмёток тины.
Холодная вода мигом заполнила уши гудящим шумом. В плавном танце косых, прозрачно-зелёных лучей, так же плавно двигались ноги пацанов. Вокруг Васьки змеились обрывки косматой тины, а к его бедру пристраивалась, вытряхнутая из серо-зелёной кисеи, жирная пиявка. Петька дрыгнул ногами, нырнул глубже, в малахитовую, непроглядную тьму. Там на глубине метнулась стайка серебристых блесток, словно чешуйки на ускользнувшем русалочьем хвосте.
Ещё нырок. Петька выпустил лишний воздух. Пальцы нащупали склизкую, угловатую корягу. Колыхнулась тёмная вода, обдала лицо мертвенным холодом. А за корягой с неторопливой, степенной грацией повернулось чёрное тело огромного, старого сома.
Петька во всю силу заработал руками и ногами. Изумрудный потолок показался вдруг таким далёким. Вода словно обручами сжала грудь, выпуская остатки воздуха.
Петька рванулся вверх, чувствуя как малахитовая тьма засасывает его в свои владения, как холодная вода проникает в рот и в нос, заполняет грудь, как отчаянное жжение в лёгких сменяется ледяным спокойствием, а новая попытка вдоха лишь впускает волну, проникающую в голову и несущую удовольствие и покой.
Мальчик уже не чувствовал, как Колькины руки подхватили его, как Васька держал его голову над водой, пока товарищ яростно грёб к берегу. Как его, словно мешок выволокли из воды.
Он почувствовал только нестерпимо горячий песок, жаркие солнечные лучи, стекающую от кашля по щеке воду и крепкую затрещину от Васьки:
- Напугал! Башка ты садовая, куда тебя на глубину понесло?!
Петька удивлённо оглядывался, радостно вдыхая полной грудью и снова кашляя.
- Вась, Коль, – Петька булькнул, прокашлялся, – там такой сом огромный. Я таких никогда не видел!
Пареньки только переглянулись.
- Вот и был бы у него завтрак, обед и ужин из тебя, – махнул рукой Колька.
- Пошли лучше за костяникой, – кивнул в сторону леса Васька, – её в этом году в Григорьевом овраге – тьма.
- Айда! – Петька опять прокашлялся и первый, натянув рубаху и штаны, бросился по стёжке через дол.
Над тальниковыми зарослями поднимался чёрный дым. Петька первый заметил его.
- Ого! Ребята, смотрите! – кивнул он, – как Саняй-то печь раскочегарил!
- Ага! – Васька хохотнул, – он, верно, своими сапогами или носками прошлогодними топит. От того и дым такой чёрный.
- И смрад ужасный, – поддакнул Колька.
Петька ещё раз взглянул на столб дыма над салотопкой.
Что-то уж очень сильно дымит, вечером у папки спрошу, что там Саняй натворил.
А в овраге будто кто-то свалку устроил. Пацаны остановились на склоне, с удивлением разглядывая кучу пёстрого барахла: тряпок, посуды, домашней утвари, всё было свалено в беспорядке. Рядом под коряжистой берёзой притаилась хлипкая, наспех сколоченная лачужка.
Вдруг одна из тряпок зашевелилась, из-под неё вытянулась костлявая, тёмная рука. Сухой палец с длинным ногтём нацелился на мальчишек.
- Это ещё что такое? – прошептал Васька.
- А ну, ребята, надо уходить, – отступил на шаг назад Колька.
И прежде, чем ребята успели дать дёру от странного места, послышался резкий, пронзительный голос:
- Ну-ка, стой! Кто из вас сын от сестры рождённый?
Мальчики молча переглянулись. Только бы убежать, да вот не задача, ноги словно в землю вросли, не двигаются.
- Кто? – тряпки зашевелились и ребята разглядели хозяйку голоса и пальца. Старая, чёрная, худая, будто иссушённое дерево, нос крючком, как у бабы Яги. Одета в пёстрые лохмотья, а на шее и руках в несколько слоёв разноцветные бусы намотаны и ожерелья с монистами позванивают тихонько. На каждом пальце по золотому перстню, и в ушах огромные кольца качаются.
- Это ж колдунья, – снова зашептал Васька.
- Не колдунья, а ведьма, – поглядела на них женщина, – Ибо не колдую, а лишь ведаю. А что ведаю, другим дарю. Сын брата и сестры, подойди!
Ноги Петьку будто сами понесли вперёд.
- Вижу, знаю, ты – тот, кто мне нужен. Ты пришёл ко мне в урочный час. Через тебя и передам я дар. Вижу, будет у тебя сын, будет он ведать, будут его люди слушать, спасёт он род ваш. Вижу, будет в вашем роду такая же, как мать твоя, светлокосая, золото моё ей и причтётся. Но отдаст она его на чужое желание, – Баба замолчала, будто затаилась. Петька тоже почти перестал дышать. Переваривал странные слова этой странной женщины.
- Ох, и маленький же ты ещё, – вдруг жалобно заныла ведьма, – и куда тебе такому малому такой груз нести? Ох, за что дитё страдать будет?
- Никакое я ни дитё, – сердито возразил ей Петька, – и ни за что страдать не собираюсь.
- О-о-о... – ведьма закрыла лицо руками, – Баба знает, Баба ведает, Бабу все слушают. Горе на тебе, сын сестры от брата рождённый. Счастье твоё сегодняшним днём закончилось. Беги, беги со всех ног... Дома беда притаилась.
Страшно и горько на душе стало. Из глаз слёзы сами собой брызнули. А чтобы ребята его мокрых глаз не увидели, бросился Петька со всех ног в деревню.
Вадим возвращался из лавки с хлебом, куском солонины да связкой баранок для Петьки. Ещё от околицы он увидел, как горит салотопка. Весь задний двор уже был в огне. С треском и грохотом проваливались доски крыши в печной. А огонь уже жадно лизал дверь подсобки, где старый дед и мальчики должны были чистить и приводить в порядок лотки.
Вадим бросился вперёд, не раздумывая. Рванул дверь на себя, не почувствовал даже, что железная ручка до красна раскалилась и слой кожи с ладони на ней остался.
- Петя! Петя!!! Ребята! Саняй!!! Где вы?! – закрывшись рукавом от дыма, Вадим пытался разглядеть хоть что-то в ослепительном пламени. Ступни уже до кости прожгли рассыпанные угли, от жара глаза сразу покрылись коркой.
- Где же вы?! Отзовитесь!
Вадим двинулся вдоль стены. Но не успел сделать и пары шагов, как загудел, завыл над головой огонь. Рухнули тяжёлые балки крыши, ворохом жёлтых и красных искр расцветилось всё вокруг.
Сына не смог спасти! Прости меня Марика... – мелькнула последняя мысль в меркнущем сознании.
И разом всё пропало...
- Марика!!! Марика! – в дверь кто-то неистово колотил. Марика выбежала в сенки, не чувствуя ног.
Точно беда случилась. Только бы не с Петей! С Вадимом ведь ничего не случится. Он мой. Навсегда.
- Марика! Салотопка горит! Дед Саняй прибёг... Горит салотопка!
Не слыша больше ничего и никого не видя, Марика бросилась через покосы к салотопке.
Чёрный дым поднимался до самого неба, и треск стоял на всю округу. Издалека Марика увидела, как её Вадим в белой рубашке, ослепительно белой на фоне огня и сажи, рывком открыл дверь горящей подсобки и пропал в дыму и пламени.
Она подбежала совсем близко, словно не чувствуя нестерпимого жара. На секунду застыла, не решаясь войти внутрь.
Тут же рухнула крыша, часть тёса съехала на крыльцо, запечатав вход и выход.
- Вадим!!! Петя!!! – Марика упала на колени, – Петя! Петенька!
Пожар завыл, засвистел, где-то в глубине снова что-то рухнуло. Искры взметнулись в чёрном дыму и погасли. А под ноги Марике упал латунный квадратик – пряжка с Вадимова ремня, что был на Пете.
Вот тебе память о сыне и муже, – прошипел огонь и снова залился неистовым хохотом, лаская обгорелые доски и брёвна.
Белые, как солнечный свет, волосы не резались, только рвались. Нож царапал шею и затылок. Но Марика ничего не чувствовала.
- Нельзя с косой... Русалкой стану... Пусть оборванные... всё уж... никто не увидит. А с длинными волосами нельзя... Нет, не хочу русалкой... Хочу к Вадиму и к Петеньке... Понравлюсь ли я им такой?
Марика тряхнула оборванными прядками над плечами, рассмеялась в зеркало.
Как не понравиться? Ведь Вадим мой. Навсегда.
Озеро светилось на солнце. Блики бегали по воде, звали за собой, заигрывали. На бережке ничего не осталось. Только следы босых ног...
- К нам, к нам, к нам... – нежно звали её из тёмной глубины. Там кружились в танце серебристые блёстки, чешуйки на русалочьих хвостах. В пальцах запутались длинные зелёные волосы, потянули вниз. Марика выдохнула остатки воздуха, последний раз взглянула на изумрудный свет над головой и закрыла глаза. Зелёные нити крепко тянули её вниз. А нежные голоса нашёптывали ласково:
- Ах, как жалко, волосы обрезала...
- Да она и так красавица, будет у неё улов...
- Совсем скоро такой, как мы станет...
- Не хочу русалкой... Хочу к Вадиму и Петеньке...
- Будешь с нами... будешь с нами...
А по телу уже скользили чьи-то холодные, тонкие пальцы...
Не помня себя от тревоги и страха, Петя прибежал в деревню. Саняй сидел на лавочке перед их домом, а увидев Петьку, вдруг страшно, не по-человечески замычал, рухнул с лавки на колени, да так и пополз к нему.
- Батюшка! Петенька! Как же это?! Что ж я наделал!
Петька шарахнулся от него в сторону. А за крыльцом стояла толпа людей. Соседи, староста, ещё незнакомые люди. Бабки причитали, деды шапки в руках мяли, кто помоложе вкружок стояли, друг друга успокаивали. Точно горе случилось.
- Мама?! Папа?! – Петька рванул на крыльцо, успел открыть дверь. Увидел мельком, как бабка старая заправляет в мешок белую косу. – Мама?! Где мама?! Что с ней?!
Только сосед дядя Миша удержал его за воротник:
- Стой! Нельзя тебе туда сейчас. Пойдём-ка, лучше со мной. У меня знаешь какой чай есть? Мятный с душицей, ты такого-то чая с роду не пивал. Люба! – крикнул он жене, – Возьми пацана. Успокой, – добавил вполголоса, стараясь, чтоб Петя не услышал: – Мы с мужиками на озеро, будь оно проклято.
- А где мама?
- Искупаться пошла, – ласково обняла его соседка Люба, – жарко ведь. Вот она и решила. Пойдём, пойдём. Я тебе сейчас чаю налью, а ты потом поспишь.
И Петя не успел опомниться, как оказался на кухне у соседей. Перед ним появилась чашка горячего, душистого чая. И с первым же глотком тревога успокоилась, слёзы перестали литься. Ласковые руки тёти Любы всё гладили его по голове, а глаза стали слипаться.
- Всё хорошо будет. Всё хорошо, – тепло шептала женщина, а Петя уже будто плыл на мягких волнах безмятежности и покоя. И снились ему солнечные лучики в глазах, да блики на белых косах...