1. У Бориса Леонидовича Пастернака есть ничем не приметное, в том числе и талантом, стихотворение «Ночь», знаменитое своими двумя последними строчками
Ты вечности заложник
У времени в плену.
Ум велит рассмотреть его полностью. А душа согласно вздыхает. Потому руки и тянутся к клавиатуре. Но сперва текст самого опуса маэстро.
2. Текст.
Борис Пастернак
Ночь
Идёт без проволочек
И тает ночь, пока
Над спящим миром лётчик
Уходит в облака.
Он потонул в тумане,
Исчез в его струе,
Став крестиком на ткани
И меткой на белье.
Под ним ночные бары,
Чужие города,
Казармы, кочегары,
Вокзалы, поезда.
Всем корпусом на тучу
Ложится тень крыла.
Блуждают, сбившись в кучу,
Небесные тела.
И страшным, страшным креном
К другим каким-нибудь
Неведомым вселенным
Повёрнут Млечный путь.
В пространствах беспредельных
Горят материки.
В подвалах и котельных
Не спят истопники.
В Париже из-под крыши
Венера или Марс
Глядят, какой в афише
Объявлен новый фарс.
Кому-нибудь не спится
В прекрасном далеке
На крытом черепицей
Старинном чердаке.
Он смотрит на планету,
Как будто небосвод
Относится к предмету
Его ночных забот.
Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как лётчик, как звезда.
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты вечности заложник
У времени в плену.
1956
Над крылом самолёта в ночи...
Ночной полёт. Над Астаной.
3. Читаем построфно.
Идёт без проволочек
И тает ночь, пока
Над спящим миром лётчик
Уходит в облака.
Ночь может идти без проволочек? Или без проволочек? О чём, о чём этот парень пишет? Ну, всем же пьяным и даже трезвым ёжикам понятно, что «проволочек»— первое попавшееся слово в рифму к слову «лётчик». Как в детском стихосложении,
Муха села на варенье.
Вот и всё стихотворенье.
4.
Он потонул в тумане,
Исчез в его струе,
Став крестиком на ткани
И меткой на белье.
Так в облака или в туман ушёл лётчик? Это важно. Облака — они в небе, а туман стелется над землёй. Куда лётчик направил свою машину? И зачем ему туман? Он хочет вместе с самолётом стать лётно негодным? И если туман струится, то очень проблематично исчезнуть в нём, ибо струи тумана попросту невелики по толщине. Струи тумана — это не сплошной туман...
Ну, допустим, что таки исчез… Какую метафору рождает это исчезновение в поэтическом сознании? Аэроплан стал «крестиком на ткани». Что ж, фантазия не слишком продуктивная, но крестик самолёта на ткани неба — это приемлемый образ. А что там дальше? Самолёт стал «меткой на белье». Это как понимать? Меткой на белье лётчика? Он так испугался? Плывущее сознание поэта не удерживает образ, в образ лезут бытовые подробности материальной жизни поэта. Должно быть, он недавно сдавал бельё в прачечную, вот и поэтический результат…
Простите моё незнание аэронавтики, но если лётчик, естественно на самолёте, исчезает в облаках ли, в тумане ли, какой крестик на ткани или метка на белье может от него остаться? Или он не исчез? Затолкал голову в туман и всё, уже спрятался, уже в домике? Тут вместо крестика ставим поэту нолик.
5. Играем дальше.
Под ним ночные бары,
Чужие города,
Казармы, кочегары,
Вокзалы, поезда.
Какой удивительно случайный набор всего того, что снизу лётчика! Бары, города, казармы, кочегары, вокзалы, поезда… Только последняя строчка строфы чуть-чуть логична. Если уж вокзалы, то и поезда, как же без них. Всё остальное — набор несчастных слов, притянутых для рифмы. Без потери смысла могли бы рифмоваться «ночные дуры» и «Кучугуры», «электропровода» и «поезда».
6.
Всем корпусом на тучу
Ложится тень крыла.
А вот это уже серьёзно. У тени есть корпус, то есть тело? Не у фюзеляжа, то есть тела самолёта, а у тени крыла? И как тень крыла самолёта может лечь на тучу? Нет, лечь-то она может, но видна-то не будет. Тучи, в отличие от облаков, тёмные. Да и дело, насколько мы видим, происходит ночью. А наш поэт, такой супервизор, всё замечает? И как самолёт, войдя ночью то ли в облака, то ли в туман, отбрасывает крылом корпус тени на тучу? Ведь тень возникает только при освещении, когда источник света загорожен освещаемым телом, которое на какую-либо плоскость за ним проецирует свой теневой профиль, а не давит корпусом тени, корпуса у тени нет. Какой такой источник света поэт отыскал в ночном небе, чтобы крыло самолёта отбрасывало тень на тучи в то время, когда самолёт уже погрузился в облака или туман?
Блуждают, сбившись в кучу,
Небесные тела.
В кучу? И что с ними будет в куче, автор подумал? Как-то нехорошо у парня с небесной механикой и астрономией вообще. Нехорошо...
7.
И страшным, страшным креном
К другим каким-нибудь
Неведомым вселенным
Повёрнут Млечный путь.
А к этой вселенной нестрашным? Или даже не повёрнут? И сам Млечный Путь — не пребывает в составе вселенной? Вселенных больше одной? Вселенных много? Чего ж ты боишься, Боря?! Крена?
8.
В пространствах беспредельных
Горят материки.
В подвалах и котельных
Не спят истопники.
Горят материки? В пространствах? Беспредельных? Не спят истопники? И всё это видно с самолёта, скрывшегося в туман или облака? А какой ритм! Какие смелые сочетания плохо совместимого, объединённого только всё сжигающим огнём: сжигающим и материки, и уголь в топке, и дрова… Восторг. Просто восторг!
Обнимаю девчонку
На привале крутом.
Открываю сгущёнку
Окровавленным ртом!
Ю. Д. Левитанский
9.
В Париже из-под крыши
Венера или Марс
Глядят, какой в афише
Объявлен новый фарс.
Что же они такие любопытные, эти парижские боги? Любопытство сгубило кошку. Сгубит и их. Жаль, лётчик перед полётом не сообщил парижской Венере Пуговкиной:
Мне сверху видно всё,
Ты так и знай.
Может, тогда она менее заглядывалась бы на афиши фарсов.
10.
Кому-нибудь не спится
В прекрасном далеке
На крытом черепицей
Старинном чердаке.
Что кому-то не спится — это пусть его!.. Но тут возникает тяжёлый экзистенциальный вопрос: в этом доме только чердак старинный? И только он крыт черепицей? Прочая часть крыши — дранкой?
11.
Он смотрит на планету,
Как будто небосвод
Относится к предмету
Его ночных забот.
Так на планету он смотрит или его интересует обзор неба?
Ситуация, сходная с посещением алкоголиком невропатолога или психиатра в одном из рассказов О. Генри. Психиатр предложил пациенту вытянуть руку и посмотреть сперва на свой оттопыренный палец, потом в окно на залив. На палец. На залив. На палец. На залив. «Наивный! — резюмировал пациент подобную врачебную практику. — Я ни разу не спутал залив с пальцем».
А вот с Б. Л. Пастернаком имеются сомнения: не спутана ли одна планета с целым небосводом? И что это за планета? Земля? Тогда, точно, небосвод не должен заботить наблюдателя. Всё у нашего поэта так неопределённо…
12.
Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как лётчик, как звезда.
Бороться с дремотой порой требуется обстоятельствами места и образа действия. К примеру, когда акафисты читаешь. Иные из монахов прилагали снег к лицу, чтобы взбодриться. Но то ночные молитвы, обращённые к Царю Небесному и Его Царству. В случае же лётчика дремота — штука крайне опасная. Как можно отправляться в полёт не выспавшись, не будучи вполне бодрым! Ведь в кресле пилота человек не дежурство отбывает, когда можно полуспать и ждать сигнала тревоги, которая Бог весть случится или нет, реакция лётчика должна быть мгновенной, его окружает множество раздражителей и мгновенно складывающихся ситуаций, на которые надо тут же реагировать и которые надо тут же разрешать. Если уж профессиональный шофёр проходит перед выходом на трассу медосмотр, то так поступать с лётным составом — сам Бог велел.
Ладно, спишем на незнание поэтом реалий того, о чём он со смелостью идиота-дилетанта берётся писать. Но как может бороться с дремотой звезда? Какой пример борьбы с дремотой она способна показать ночному наблюдателю планеты, то ли нашей то ли чужой?
13.
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Художник не только должен спать, но для него чрезвычайно важны утренние, дневные и вечерние часы. Когда солнце на рассвете, в зените или на закате. Только тогда что-то художнику видно. И он может видимое переносить на полотно. Это должно быть сызмалетства известно нашему поэту, сыну художника Аврума Ицхок-Лейба Пастернака, в замужестве Леонида Осиповича Пастернака. Но пусть художник понимается поэтом широко, то есть как вообще всякая творческая личность. Тогда и ей желательно, для сохранения здоровья, спать по ночам, однако творческий процесс непредсказуем, прострелить может и ночью. Вот лишь тогда художнику не стоит спать, если он понимает, что пришёл в этот мир не для того лишь, чтобы спать, пить и есть, но и свершать что-то, чуть более значимое и значительное.
Однако наш поэт — не только поэт. Он ещё и музыкант. Если такой же как поэт, то пусть бы лучше он никогда не музицировал. Но музыкальные способности нашего мастера словесной дряни и лингвистической грязи в дело не идут. Оставим их. Но он же ещё и философ. О! Да, одно время он слушал лекции Германа Когена в Марбурге, одного из отцов-основателей Марбургской школы неокантианства. Ну, слушал и слушал… Мало ли что и кто слушал. Что выслушал? Вот в чём вопрос. И что дальше со слухом в русской речи?
А дальше то, что ему известно различие времени и вечности. С некоторой теоретической позиции время и вечность — противоположности. Платон Афинский даже писал, что время — подвижный образ вечности. Их столкновение и пытается поэтически обыграть Б. Л. Пастернак. Как он это делает? Он берёт художника, хорошенько встряхивает его чтобы он пробудился и даёт ему характеристику, с которой он впредь должен жить.
Ты вечности заложник
У времени в плену.
Хамское еврейское безразличие к смыслу слов и получающихся из них предложений присуще нашему поэту в высшей степени.
Если художник — заложник вечности, у неё он и должен пребывать, содержаться под стражей. Отдавать своих заложников времени на аутсорсинг — чревато тем, что вечность ничего за них не получит. Верно и обратное: заложники времени не могут содержаться в плену у вечности. В общем, наш великий русский поэт Борис Леонидович Пастернак, как всегда, как и всюду, напорол и здесь. И теперь это не сшить. Эх. Бориска! Тебя ли на царство? Тебя ли в князья поэтов?
Что ты?! Рехнулась, старушка Рассея?
Касторки прими! Поправьсь! Выздоровь!
Маяковский, В. В. Хорошо. Октябрьская поэма (1927)
14. Литературно-теоретические риторические соображения, которые могли бы лечь в копилку возражений нашей критике поэта, состоят в том, что поэт и не обязан точно следовать реалиям описываемых вещей, процессов, людей... Это верно, не обязан. Но во имя чего допускается неточность и даже прямое искажение реальности? Во имя идеи, во имя смысла, то есть идеи, проникшей в ум человека и осознанной им. А они, идея и смысл, отличаются от обыдеиваемой, осмысляемой ими реальности. Вот для того, чтобы предъявить эти идею или смысл, и допустимо искажение и якобы неточность. На самом деле это — высшая точность, которая в распоряжении у действительно талантливых поэтов.
Даже если перед поэтом стоит задача точно выразить не идею или смысл, чистые от предмета, а чувство, возникающее от общения с человеком, животным, или вещью неодушевлённой, он даёт синтез чувства и предмета чувства, что тоже всегда не равно реализму объективного описания только предмета. Это должно быть вполне понятно.
Но когда рифмующий слова человек оказывается просто невежественным в том, о чём он пишет, налицо искажение иного рода. Максимум, что он может предложить читающей публике — это рифмованное невежество. И своё, не обезображенное интеллектом, лицо. Так Б. Л. Пастернак и презентует себя, гения всех времён, пространств, народов, животных, растений и минералов.
2022.05.30.