Мы все умрём, людей бессмертных нет, и всё это известно и не ново...
Говорят, что дети начинают удерживать в психике амбивалентные эмоции примерно в семь лет. Говорят… Пожалуй, по-настоящему понимают, что такое амбивалентные эмоции, только те, кто сами столкнулись с Очень Большой Потерей.
Теперь уже всегда в моменты очень яркого счастья меня сопровождает мысль, нет, щемящее чувство: «А папа этого не видит».
Теперь уже всегда в моменты очень давящего горя меня сопровождает такое же щемящее чувство: «Но, чёрт побери, как красиво, что я всё это могу видеть и переживать».
Теперь…
Теперь я еду в такси и смотрю за окно. Три часа. И даже мысль о том, что мне нужно работать, не заставляет меня сейчас сесть за ноутбук. Всё потом. И этот текст я напишу потом. Сейчас — драгоценные три часа, чтобы смотреть. Пытаться насмотреться на эту жизнь, упиваясь благодарностью за то, что я — сегодня — могу это видеть; понимая, что никогда не насмотрюсь. Буду глотать её, как глотает воздух человек, только что вышедший из пожара, как глотает куски хлеба умирающий от голода, не чувствуя насыщения.
Папа, видишь, я живу. У меня получается. Я буду смотреть за тебя.
Когда есть целых три часа, чтобы смотреть и думать, созерцание красоты неизбежно сталкивает со смертью вообще, с тем, что же — всё-таки — там?
Говорят, что, столкнувшись со смертью, люди чаще всего становятся более религиозными.
Говорят, что я редко иду теми же дорогами, которыми «обычно» ходят люди (это мои друзья говорят).
Во всяком случае я, наоборот, всё ближе и ближе к естественнонаучной картине мира.
Абсолютно конечные белковые тела (интересно, отец часто говорил, что из меня получился бы хороший учёный).
- Почему это не высокомерие — думать, что мы какая-то там бессмертная душа?
Автор: Елена Генс