В областной центр поезд прибыл ни свет ни заря в прямом смысле слова, когда люди в своих квартирах досматривают последние сны, а улицы освещены фонарями. Попытка военкоматского прапорщика сформировать из нас армейский строй не увенчалась успехом и он, как предводитель городских хулиганов, повел разношерстную толпу пешим порядком. Вот показались железные ворота с красными звездами, открылись с грохотом и, казалось, с еще большим грохотом задвинулись за нашими спинами, словно отрезая нас от прошлой жизни, от еще спящего города и всего остального мира.
Нас провели в спальные помещения и приказали ждать последующих распоряжений. Помещения для новобранцев имели, мягко сказать, довольно непривлекательный вид. Мрачные строения с внутренним полумраком-полусветом, с дощатыми нарами вдоль стен, где уже вповалку лежали молодые ребята, одетые в фуфайки, с рюкзаками и вещмешками в головах вместо подушек.
Была столовая, которая вроде как окормляла будущих защитников родины трижды в день, но попасть внутрь было проблематично и приготовленной еды на весь стриженый народ не хватало. За все время мне удалось попасть за стол один раз. Этого раза хватило, чтобы больше не пытаться пообедать по-человечески, а не черствым хлебом и рыбными консервами, взятыми из дома. Толстая повариха плюхнула мне в чашку какого-то месива грязно-фиолетового цвета, которое оказалось вроде как гречневой кашей, что привело меня в недоумение и ступор. Гречневую кашу я видел впервые в жизни, но о ее вкусности был наслышан от старшего брата и других, вернувшихся от выполнения почетной обязанности. Не знаю, может, наши деревенские свиньи и схавали бы это месиво с удовольствием, но я, сказав несколько неприличных слов, пошел мыть свою чашку. Здесь предупреждаю читателя, что всю ненормативную лексику буду заменять буквой «е». На кой е-е-е я брал чашку из дома, когда консервы ем прямо из банки. Да и из кружки пить нечего. Вполне хватило бы ложки, да и она нужна постольку-поскольку при наличии ножа. Хотя с другой стороны, деревенские бабы запрещают есть с ножа, уверяя, что это делает человека злым. Так это с другой стороны, а с этой, солдатской, вроде и в самый раз.
Сколько же народа наживается непосильным трудом на призывниках? Весь персонал, поставленный проявлять заботу о призывниках, получает заработную плату, а при выполнении плана по призыву, (а он выполнялся дважды в год), квартальные премиальные и тринадцатую зарплату. А сколько рублей, трешек, пятерок, червонцев, четвертаков, полтинников и стольников, отпущенных на содержание призывников, плавно перетекают в карманы гражданские и армейские? Надо полагать, что согласно табели о рангах. Солдатику на воротах и мятый рубль - счастье. А вот если у тебя штаны с лампасами…
И вот настал главный день, день областной медицинской комиссии, где окончательно определят тебе и род войск, и место службы, и, можно сказать, всю твою будущую армейскую судьбу. Пока известен только номер команды, в которую определила тебя районная медкомиссия. Те волнения уже позади. Помнится, что по итогам осмотра моих медицинских и документальных данных, какая-та дама бальзаковского возраста, сидевшая в комиссии от какой-то общественной организации, вроде женсовета, с присущей бездетным женщинам горячностью, предложила записать меня в 70-ю команду. У меня кровь от головы отхлынула. Это же подводники, едва на ногах устоял. Нет, не подводная лодка меня напугала: техника, она и есть техника, что на суше, что в воздухе, что на воде или под водой. Меня совсем не вдохновляла перспектива трехлетней службы, даже за красивую форму и бескозырку с якорями на лентах.
- Там нет шоферов, - возразил сам военком и многозначительно произнес, - предлагаю зачислить его в двенадцатую команду.
С предложением военкома, сидевшие за столом, дружно согласились и проголосовали единогласно.
- Служить будешь в хорошем месте, недалеко от дома, - воодушевил меня военком.
Что так ехидно он пошутил надо мной, я понял позднее.
И вот мы, стриженые, с выданными при входе «Личными делами», входим в просторное и светлое помещение, где нам предлагают полностью обнажиться.
- Носки тоже снимай! – послышался грозный окрик на одного из нас, осмелившегося пойти по холодному полу в домашних носках. Стоим, ежимся от холода, перетаптываемся с ноги на ногу, прикрывая свое богатство «Личным делом», где многократно записаны все твои данные от двенадцатилетнего возраста до нынешнего, как у породистого жеребца или очень ценного быка-производителя. Только увы, ни шварценеггеров, ни тарзанов среди нас не наблюдается. Деревня, выросшая на картошке и кислой капусте, впечатляющими бицепсами не обладает.
Осмотр начинается с измерения роста и взвешивания. Процедуру проводят молоденькие девчонки, наши ровесницы, а ты перед ними «в чем мама родила», далеко не Аполлон, а «Личное дело» надо им передать для внесения самых свежих параметров твоего тела: рост – 171 см; вес – 67 кг. И пошли по кругу: там руку подай для измерения давления древним ртутным тонометром; там повернись к проверяющему задом и нагнись; там не сразу разглядели твои яйца, словно тебя в производители отбирают, и познакомились с ними поближе… Заглянули везде, куда можно только заглянуть, измерили все что измеряется, проверили все что проверяется…
И вот ты перед застольной комиссией, где сидят армейские чины с большими звездами на погонах, опять солидные в завитых прическах дамы от общественных организаций областного уровня. Требуют «Личное дело», приказывают руки держать по швам. Оценивают. А полковник даже глаз прищурил и кажется вот-вот присвистнет, мол, куда тебя такого тщедушного определишь, ты же будешь позором всей нашей доблестной рабоче-крестьянской армии. Документы посмотрели, телосложением и прочими моими прибамбасами полюбовались, и определять не стали, а утвердили вердикт районного военкома: то бишь служить буду в хорошем месте, недалеко от родного дома.
Набрали нас в двенадцатую команду пятьдесят человек. Все ребята как на подбор: семеро одного не боятся. А тут и «покупатели» нарисовались: старший лейтенант с сержантом в паре. Построили, вроде смотр проводят. Потом стерлей и говорит: «А хотите ли знать где служить будете?».
- Еще бы! – орем вразнобой. – Конечно, хотим! (Показали бы нам тех, кто не хочет знать).
- В Анадыре.
Толпа притихла, суматошно соображая: где это? Все ребята грамотные, все по десять классов закончили и аттестат, так сказать, зрелости получили. Есть даже со средним специальным образованием, после техникума. Что, что, а географию знают, в картах разбираются, неважно, что больше в игральных.
- А это у Черного или Каспийского моря? – вдруг кто-то громко задал вопрос, обращаясь ко всем сразу.
- Угадали. - отвечает старлей. – У моря. Только у Берингова.
Рев разочарования потряс плац и отозвался эхом от соседних домов, где ужинали и готовились ко сну мирные граждане, ничего не знающие о нас и нашей горемычной судьбе. Как же мы забыли про этот, известный всей стране, город Анадырь, с его знаменитым Дворцом пионеров, на строительство которого сдавали денежные средства пионеры всего Советского Союза, собирая металлолом и макулатуру. О ходе его строительства рассказывала «Пионерская правда» в каждом номере. Нам про этот Анадырь учителя все уши прожужжали. Потом я увидел воочию этот знаменитый на всю страну дворец, напоминающий то ли цех по производству отбойных молотков, то ли совхозное зернохранилище. Серая приземистая коробка, словно кто-то сильный взял большой куб и с такой силой его поставил на место, что от удара он сплюснулся. Одно успокаивало, что завтра отправлю родителям письмо с сообщением: куда предстоит дальняя дорога их среднему сыну.
Утром старлей нам выдал подорожные на питание, по семь рублей на рыло, на всю дорогу от Тюмени до Анадыря, посадил в вагон пассажирского поезда до Новосибирска, наказал сержанту строго следить за порядком, сел в соседний купейный вагон, и мы отправились в путешествие на край земли. Дорога длинная, дорога долгая, но нам какая от того печаль: солдат спит, а служба идет. Но это уже другая история. Дорожная. Одно грызло сомнение: честность офицера, выдававшего нам кормовые. Да и ладно. В кармане еще хрустят купюры, взятые из дома. С голода не пропадем.