Украинский рай для «детей лейтенанта Шмидта» и старая, громоздкая, архаичная государственность России.

Я хорошо помню, как, вращаясь в Киеве в среде тамошней научно-образовательной тусовки в середине 90-х и потом в начале нулевых, поневоле чувствовал магнетизм «Украины как возможности», «Украины как проекта». Это же, в самом деле, такой исторический шанс — поучаствовать в строительстве государства с нуля, без вот этого бремени исторической преемственности, которое камнем висит в Москве. Возможность стать кем угодно, буквально кем захочешь — с нуля. Немыслимо у нас: здесь на каждом шагу обязательно перейдёт дорогу либо «внук маршала», либо «племянник Иван Иваныча», либо уважаемый ара из очень богатого клана, у которого везде свои люди. А тут — всё чистый лист! Язык, весьма лёгкий в освоении и по-своему красивый, чего уж там. Лихость, дерзость, озорство творчества — даже историю можно придумывать заново, как какое-нибудь фэнтези. Не говоря уже об архитектуре государственных институтов. Ну и, кстати, куда большее внимание и уважение, чем у нас, к «гуманитарной интеллигенции» (в очень широком смысле), её сравнительно более высокий «сословный статус»: любой политтехнолог у нас это обслуга, а вот у них — без пяти минут «уважаемый партнёр», с которым будут советоваться, к которому действительно будут прислушиваться. Буквально Бобруйск из Ильфа и Петрова, рай для «детей лейтенанта Шмидта» всех мастей и расцветок.

Но в то же время чувствовал и другое — то, что Шестов называл «беспочвенностью». Да, наша государственность — старая, громоздкая, архаичная, обременённая кучей всяких раритетов с незапамятных времён. Вот вам только одна история. В Кремле аж со времён Алексея Михайловича есть соколиная служба — тогда заведённая для любимой царём соколиной охоты, а после оставленная для более практической надобности — гонять голубей, чтобы не гадили на золотые маковки кремлёвских соборов. Эта служба, удивительным образом, пережила и перенос столицы в Петербург, и династию Романовых, и возврат большевиков, и весь советский период, и перестройку с гласностью, и путинское «поднятие с колен». Никто её не трогал — так и работала, входила в последние десятилетия в Управление Делами. И тут вдруг, когда настала эпоха квадрокоптеров, у неё появилась новая задача — теперь служебных кремлёвских соколов на базе (естественно, в Сокольниках, где же ещё!) тренируют сбивать беспилотники. Пригодились вот, представьте себе, и четырёх веков не прошло.

Да, Россия очень старая штуковина. Местами ветхая, дряхлая, кое-где невозможно архаичная. Но с годами я стал понимать, что в этом есть огромный бонус — это настоящее прошлое, такое, которое невозможно ни придумать, ни «скреативить». Это сила, и сила огромная. В этом смысле даже нынешний конфликт, с точки зрения истории — не более чем эпизод, ещё один этап — да, пришедшийся на наше поколение, и то, что сегодня Россия это мы, накладывает особую ответственность. Чем бы ни кончилось, всё ляжет в эту большую копилку исторического опыта, даст и уже даёт поводы соотнести актуальное с вневременным в контексте того, что такое вообще российская государственность.

В связи с этим программный тезис. Я могу наконец сказать, что именно мне концептуально не нравится в современной модели демократии. Мне не кажется, что ныне живущие поколения могут иметь полную монополию в определении вектора движения государства. На них лежит ответственность перед другими поколениями — и уже ушедшими, и ещё не родившимися; и должны быть механизмы, позволяющие удерживать рамку этой ответственности. Государство — это очень долгая история, в особенности государство по-настоящему суверенное. Это, кстати, то, чего киевские криэйторы не понимают и понять им попросту неоткуда, нет соответствующего «чувственного опыта».

Chadayev.ru