Судьба всегда сама пишет сценарий нашей жизни. Мы слепо следуем ему или вносим какие-то коррективы. Любое событие может разделить жизнь на «до» и «после». Какой выбрать путь? Можно опустить руки и плыть вниз по течению. Согласившись сделать себя жертвой обстоятельств, тебя начнут жалеть. Так проще. Ты сдашься. Сложнее принять вызов судьбы. Если смог устоять, преодолев все трудности, ты - победитель.
Одиннадцать лет. Прекрасный возраст. Это время, когда ты еще ребенок, но уже вполне самостоятельный человек. Так кажется ему, одиннадцатилетнему. По крайней мере, я себя в этом возрасте воспринимала совершенно взрослой. Да и как иначе, мама растила меня одна, без нянек, бабушек и прочих сиделок. С отцом они разошлась, когда мне лет пять или шесть было, я его совсем не помню.
Жили мы тогда в частном доме, без всяких удобств, разве что электричество было. Все остальные коммунальные "роскошества" можно было приобрести на улице. Все необходимое бралось по ситуации : коромысло, ведра, дрова, топор, лопата, много чего еще.
Мама работала допоздна. Кроме меня растопить печку зимой было некому. В свои шесть лет, зная некоторые премудрости, это не представляло огромного труда. Дрова чаще всего отсыревшими были, хранились на улице у сарая. Поэтому бралось полено и строгалась от него лучина, чтоб огонь схватился моментально. Главное, чтобы сил хватило, иначе нож мог сорваться, и это становилось совсем невесело. Растопить печь с первого раза удавалось не всегда, по правде говоря, совсем редко. Расточительно использовать дрова мы не могли, стоили они недешево. Чтобы экономить тепло, зимой постоянно была закрыта дверь в зал. Если приходилось туда сходить за чем-нибудь необходимым, делалось все по-спартански быстро. При открывании двери оттуда веял ледяной воздух, как из морозильника. В особо лютые зимы печь выстывала быстро. Спали с мамой всегда вместе, так теплее. Навьючивались на ночь, как полярники. Помню, в редкие ночи я спала в пальто. Очень неудобно, не шевельнуться. Зато спалось сладко на свежем воздухе.
Печка вообще дело серьезное. Мало ее растопить, нужно следить, чтоб не прогорели дрова и вовремя подбрасывать их в топку. Важно не забывать при затапливании отодвинуть заслонку в трубе. Вот с этим у меня часто случались промахи. Затоплю - счастье! глядь, вся комната дымом окутана, опять забыла...Опасность кроется в том, чтоб это в ночь не случилось, а то, как говорят, угореть можно. Надышишься угаром этим и вообще рискуешь не проснуться. Но бог милостиво берег меня и маму от этих напастей!
В сравнение с растопкой печи, сходить по воду, было вообще развлекухой. Тащить полные ведра мне, ребенку, тяжеловато было, да и далеко колонка находилась. Но деваться некуда, все равно носила, не по целому ведру, сколько могла осилить. Зимой был тот еще квест с этими ведрами вползти к дому, который находился на довольно крутой горе, где и ступеней-то никаких нет. Приходилось штурмовать, взбираясь по ледяной горе.
Много каких дел выпадало по хозяйству. Маме нужно было помогать, как могу и чем могу, я так считала. Старалась как могла. При этом никогда не задумывалась взрослое это дело или нет.
Пыталась даже кулинарничать. Хотелось маму порадовать и оказать ей помощь и в этом. Не припомню что именно я изобретала, на электроплитке не особо повыпендриваешься, пока вода закипит полдня пройдет.
В школу ходила далеко. По времени около часа на дорогу в одну только сторону. Жили мы на берегу Волги, а все более-менее значимые заведения, будь то школа, магазины и прочее, находились в верхней части города. Автобусы к нам не ходили никакие, совсем. Автомобили были буржуйскими замашками, поэтому везде добираться приходилось только пешкодрапом.
Училась я в школе всегда во вторую смену. После уроков была продленка. Поэтому шлепать домой мне часто приходилось затемно. Народ в наши, можно сказать, глухие края, не часто хаживал. Мама с работы поздно приходила. И мне было страшновато идти в темноте одной. Вот и приходилось стоять, ждать попутчика, кого-нибудь из взрослых, чтобы к нему приклеиться и идти вместе. Многие меня уже знали, здоровались, и мы тогда вместе шагали к дому.
Развлекаться тоже успевали. Зимой мы катались с подружкой Танюхой на тазах с горок. Она была практически единственной моей сверстницей в тех краях . Таз служил аналогом современных ледянок, ватрушек, и вообще всего, на чем можно скатиться с горы. Съехать вниз на тазике, взлохмачивая сугробы, было так захватывающе!
Еще у нас с Танюхой были коньки, у каждой свои. Мне перепали с барского плеча профессиональные от кого-то из знакомых. Лезвия жуть какие тонкие и острые. Вот только кататься нам негде было. Не то, что каток, нормальной тропинки по сути не было, ездили по сугробам, что делать...
В остальное время мы тоже чем-то занимались, развлекались как могли, сами себе придумывали разные игры. Я очень читать любила, рано записалась в библиотеку, ходила, брала книжки и наслаждалась, полностью растворившись в очередном сюжете и своем воображении.
В скором времени, буквально через несколько лет, мы получили новую квартиру в одном из центральных районов города. Это была непередаваемая радость. Мы быстро переехали и зажили новой цивилизованной жизнью. Я сменила школу, обзавелась новыми друзьями.
Для новых приключений открывалось обширное поле деятельности! Первым делом мы с друзьями исследовали все окрестности. Новостройки вокруг росли как на дрожжах. Обычные девятиэтажки казались какими-то исполинами, так манили их крыши, точнее вид, который с них открывался... То ли по халатности чьей, то ли вообще так принято было, но доступ на крыши домов был свободным. Мы забирались на самый верх, запах от свежезалитого гудрона бил в нос. Высота пугала, но дразняще манила. А какой вид оттуда открывался! Целый район как на ладони, и даже протекающую поодаль Оку разглядеть можно было. Мы не хулиганили, а просто наслаждались видами.
Хулиганить тоже успевали. Рядом с домом, прямо под окнами проходили трамвайные пути. И мы, сидели в засаде, ожидая приближения очередного трамвая. Как только он появлялся на горизонте, мы тут же кидались к рельсам, чтобы успеть положить монетку на них. После трамвайного пресса монетки комично расплющивались. Не знаю, кто это придумал, но так развлекались вся детвора в округе, и мы не отставали. Чаще всего мы просто гуляли, шутили, слушали музыку.
Мама целыми днями работала. Я ни в чем не нуждалась, она всегда старалась где-нибудь что-то раздобыть для меня в наше дефицитное время. И у меня, одной из первых, появлялась какая-то новинка. Будь то, японский магнитофон-кассетник, наручные часы с музыкой, джинсы-комбез, или еще чего.
Я училась, школа была прямо перед окнами. Хозяйничала теперь уже в квартире. Делать все было гораздо проще, не сравнить даже. И газ, и вода, и отопление, и канализация, ох, столько всего! Дома теперь у нас постоянно были мои друзья. Я вообще редко одна бывала, всех к себе тащила. Мама в этом плане мировой человек, никогда не противилась этому, скорее наоборот. Она всегда шутила с ребятами, старалась чем-то угостить, такая радушная. Когда от человека исходит теплота, то к нему тянутся. Маму любили.
Мое стремление помогать, порадовать маму было абсолютно искренним. Никто умными мыслями мне голову не забивал, все шло откуда-то изнутри. Я видела сколько сил и времени она отдает, никогда не жалуясь на судьбу. Очевидно, мы с мамой находились под присмотром наших добрых ангелов. И это работало всегда, почти...
Судьбой было предначертано добавить ноту драматургии в нашу относительно спокойную жизнь. Я никогда не задумывалась ни раньше, ни сейчас, как могла бы измениться моя жизнь, если бы не эти события. Но ясно точно, и я в этом абсолютно уверена, что все произошедшее было неспроста. Это был экзамен от судьбы, который мне предстояло преодолеть. Безусловно, жестоко было посылать такие испытания ребенку, но видно там, в небесной канцелярии, решение уже было принято.
Наши очередные дружеские посиделки у меня дома проходили по привычному сценарию. Мы с ребятами веселились в моей комнате. Ничто не предвещало беды… Мама попросила меня просто выключить закипевший чайник. Отвлекаться от компании совсем не хотелось, даже на пару минут. Я бегом ринулась выполнить эту просьбу, чтоб побыстрее вернуться к друзьям. Зачем мне тогда понадобилось снять его с плиты? То ли сильно торопилась, то ли еще что, не помню точно. Но чайник выскользнул у меня из рук и весь кипяток в секунду очутился на мне. Все произошло так быстро, стремительно, что я даже не поняла в первую минуту, что произошло. Не почувствовала боли, не кричала, была просто в шоке от произошедшего. Говорят, что наш мозг щадит нас от тяжелых воспоминаний, и это правильно. Помню кто-то прибежал на звук падающего чайника, кто именно не могу припомнить. Я стояла как во сне, ошарашенная, что-то пытаясь объяснить. Кажется, мне это удалось, потому как с меня тут же стали стаскивать намокшие брюки. Снимали их с меня долго, снимали вместе с моей кожей... Кипяток успел сделать свое черное дело. В какие-то секунды мир стал виртуальным. Сознание отказывалось воспринимать действительность. Я принимала верхнюю часть своего тела, целиком и полностью, она была знакомая, живая, своя. Что творилось с моим телом ниже пояса, я не понимала и не хотела понимать. Даже смотреть вниз на свои ноги не могла, боялась жутко. Эта часть стала далекой, чужой, не моей.
Помню панику, суету, беготню к соседям, звонки знакомым. Невесть откуда раздобытый барсучий жир, которым пытались намазать мои ноги, он хорошо помогает от ожогов. Какой там жир... Может он и служит спасительным элексиром при незначительной ране, но не в моем случае. Когда даже взглянуть страшно на эту сплошную кровоточашую рану. Решение нужно было принимать быстро. Срочно вызвали скорую и меня отвезли в больницу.
Больница была просто огромная, целый институт травматологии и ортопедии. В памяти всплывают как кадры из фильма, куски той страшной действительности. Очень четко запомнился именно первый день, вернее ночь. Мне приспичило по нужде. Я встала и босая, практически нагишом, побрела в коридор, чтобы узнать, где находится туалет. Дежурившая медсестра указала мне направление, но и отругала, чтоб я не ходила сама, велено было лежать. Помню, как испытывала чувство стыда от своего неприкрытого тела, на мне были только бинты до самого пояса и что-то сверху, маечка какая-то.
Коридор был светлым и длинным, как тоннель. Немного поплутав по нему, я добралась до цели. Адской боли не чувствовала, шоковое состояние не прошло еще. Было непонимание происходящего, будто я сторонний наблюдатель, зритель. Ощущение боли, жгучей, нестерпимой, пугающей пришло позже.
Прикованной к больничной кровати я оказалась надолго. Несколько месяцев ходить не могла совсем. Палата, куда меня положили, была достаточно большая, точное количество ребят я не могу припомнить, человек семь-восемь. Все разного возраста, совсем маленькие были с мамами. Мне тоже хотелось, чтобы рядом был родной человек, так легче и проще справиться с любыми невзгодами. Но маме нужно было работать, да и по возрасту я считалась не такой и маленькой. Даже трудно представить как она волновалась и переживала за меня в то время. Там, в больнице, мне предстояло справляться со всем этим самой.
Поначалу каждый день спрашивала, ну когда же меня выпишут домой. Наивная. Я все надеялась услышать долгожданные слова. Вдруг завтра или хотя бы через денек меня выпустят из ледяных бездушных больничных стен. Их холодность меня пугала. Хотелось домой, в тепло, к маме, где все знакомо.
Единственным, что немного разбавляло белую больничную стерильность, было наличие разрисованных вручную стеклянных дверей. Художники вложили всю теплоту своего сердца, работая над ними. На дверях были изображены задорные мультяшные персонажи. Они вносили оптимизм в однообразные зимние дни. Особенно яркими двери становились ближе к ночи, когда выключали свет в палате. Тогда дежурное освещение из коридора, проникающее в палату, оживляло этих сказочных героев. Тут же включалось детское воображение, мигом перенося в их сказочный мир.
Каждый день проходил строго по распорядку. Это больница. Утром непременный врачебный обход. Лечащим врачом была молодая женщина, приятной внешности, стройная, в очках, вся утонченно-интеллигентная. Голос у моего эскулапа был мягкий с чуть властными нотками. Так принято, врачи всегда говорят назидательно. В то время она заменяла мне маму. Я слепо следовала всему, что говорили взрослые, безоговорочно им доверяла, они меня лечили, им виднее.
Врачей всегда было много. Они наблюдали, размышляли, совещались, спорили. Говорили хоть и на родном языке, но абсолютно не понятен был смысл сказанного. Я тщетно пыталась разобрать хоть что-то из их абракадабрной речи, выискивая сакральный смысл.
Кроме мастодонтов медицины, профессоров всяких, были еще интерны, которые смотрели на нас, как на диковинных зверьков. Честно, эти зеленоротики поднадоели немного. Они были любопытны, но трусливы. Хлопали глазенками, втираясь в спинки кроватей. Некоторые, особо прилежные, что-то пытались писать на клочках бумаги. Что это будущие врачи, возможно светила медицины, мне и в голову не приходило.
Отчетливо помню день, когда моя безукоризненная вера во врачей, да и вообще во взрослых, сильно пошатнулась. Я находилась в палате, как обычно, и просто ждала очередных медицинских процедур. Ходить я не могла, меня везде возили на каталке, не знаю как она правильно называется на медицинском диалекте, но все называли именно так. Звук дребезжащих по коридору колесиков от каталок стал привычным. Но когда он предательски обрывался прямо у дверей палаты, это каждый раз заставляло замирать сердце. Так вышло и в тот день. Приехала каталка, меня погрузили на нее и, не говоря ни слова, куда-то повезли.
Привезли в новое для меня помещение. Небольшая полупустая комната, ничем не выдавала своего назначения. Крупная упитанная женщина, все звали ее просто Ниной, залихватски меня приняла на свое попечение. Она многое знала и умела, ее действия были быстрые, точные. Я, любопытная по жизни, пытались выудить из нее любую информацию. Спрашивала зачем меня привезли, что она будет со мной творить. Нина, видно готовилась для вербовки в какие-то сверх-секретные службы, не удалось выудить ничего. Она сказала, все пройдет быстро, нужно лишь потерпеть разок, и потом я свободна. Поверила ей.
Взяв какие-то трубки, иголки, еще что-то, Нина велела мне спокойно лежать. Я пристально следила за тем, что делают с моим телом. От вида иглы, точнее ее толщины я впала в ступор. Мне казалось, что сквозь эту иглу видно небо... Мои смутные догадки о ее предназначении вскоре начали приобретать жестокую реальность. Нина стала искать место, куда бы впаять мне эту иглищу. Вены были ни к черту, протыкать меня довелось не один раз. Не знаю с какой попытки, но сделать это удалось, фу. Все бы ничего, да это было только начало! Дальше меня подсоединили к разным пузырькам-бутылкам, это капельницей называлось, как оказалось позже.
Смиренно лежать в этом кабинете предстояло еще несколько часов. Так долго? Запомнился холод, который был отовсюду. Не то, что меня заморозить решили, нет, разумеется. Холод был от самой металлической каталки, от голых унылых стен, от того, что меня оставили совершенно одну и лишь изредка наведывались посмотреть как там капает вся эта система. Чтобы скоротать время я стала считать капли, стекающие из емкости в прозрачные трубки. Мысленно я предавала им ускорение, они как будто нехотя выползали из этих пузырьков. Время тянулось невероятно медленно. Долгожданный миг настал и меня отсоединили от всего этого медицинского великолепия. Я простила ту женщину, Нину, которая делала со мной всякие неприятности, которая принесла мне боль и страх на какой-то период времени. Уезжая, я дружелюбно попрощалась, а она похвалила меня за стойкость и мужество, прямо как солдата за боевые заслуги. Ух, вот я молодец!
Но радовалась я рано... Каково же было разочарование, когда на следующий день меня снова погрузили на каталку и повезли уже известным маршрутом. Тут мои глаза открылись. Все заранее было известно. Меня обманывали. Я была возмущена происходящим, поселилось недоверие к словам и обещаниям взрослых. С тех пор стала более наблюдательной, училась анализировать действия и поступки. Мне было необходимо понимать что происходит в действительности...
Спустя немного времени я узнала, что кровопотеря при полученном ожоге была значительной. Переливание крови и кучи других препаратов было жизненно необходимо. Пришло время осознавать случившееся по-взрослому. Начинаешь приспосабливаться, мириться с неприятным и болезненным. Это необходимо, выздоровление пойдет быстрее.
Я старалась подружиться со всем медперсоналом, чтоб получить информацию о моем лечении, просто пообщаться. Свыклась с тем, что с первого раза найти мне вену было просто нереально, и когда это случалось, было просто везенье. На тонких ручонках вены были словно ниточки. Во внутренних изгибах локтей были сплошь синяки, и приходилось искать новые пути для переливания. Кисти рук также не выдержали испытаний иглами, паутина вен была и здесь тонка. В поисках лучшего результата стали принимать участие ноги, точнее щиколотки. И на какое-то время это давало передышку рукам. Не надолго, но все же. Когда и эта часть моего тела подверглась критике со стороны медицинских инструментариев, нашелся единственный, не знаю насколько оправданный, выход. Колоть в шею оказалось не так и ужасно, может я просто к боли привыкла. Но манипуляции стали достаточно быстрые, никаких танцев с бубнами над моим щуплым телом уже не требовались, о, боги! Удручало только, что приходилось проводить полдня в этом недружелюбном кабинете. Лежать неподвижно было просто мучительно.
Тянулись дни, недели. Монотонные и выматывающие от нестерпимого желание быстрее оказаться дома. В то время, будучи ребенком, я не анализировала произошедшее. Как, почему, за что и другие подобные вопросы меня абсолютно не посещали.
О чем я думала, кроме дома? Переживала о большом количестве пропущенных уроков в школе, лишь бы не остаться на второй год. Эту проблему взрослые отчасти решили. Преподаватели из ближайших школ исправно ходили к ученикам в больнице. Делать уроки, общаться с преподавателями мне нравилось. Это отвлекало. Но расслабляться нам не давали, и правильно, иначе потом как в школу являться. Оценки нам, правда, завышали немного. Может из жалости, сострадания. Думаю именно так и было.
Лечение продолжалось долго. Кожа, снятая вместе с брюками, невесть откуда не возьмется. Ожог оказался достаточно глубоким и площадь пострадавшей поверхности тела была внушительной. В один из дней мне буднично объявили, что будет . Я восприняла эту новость спокойно, мне хотелось побыстрее вырваться из больничных стен. Делайте, что хотите, что считаете нужным, только побыстрее.
Настал день операции. Повезли в операционную. Она оказалась просто огромная. Меня сильно колотило, наверное от страха. Врачей много, все сосредоточены на предстоящем. Установили капельницу, привычное дело. Врач, как потом выяснилось, анестезиолог, о чем-то спросил и водрузил мне на физиономию какую-то штуковину. Я стала задыхаться, так казалось. Страх обуял меня, я запаниковала. Врач объяснил, что это маска, из нее поступает наркоз, от которого засыпают. Немного отпустило. Все нормально, жить буду, никто убивать меня не собирался. Приторно-сладкие волны наркоза обволакивали, убаюкивали. Я проваливалась из реальности куда-то очень далеко. Это ощущение запомнилось особенно остро, мозг склеил усыпляющий дурман и жуткий страх неизвестности.
Что со мной делали в операционной я не знаю. Но операция шла долго. Проснулась я уже в палате. Боли сразу не чувствовала, действовали лекарства. Первое чувство, которое накрыло с головой, была жажда. Страшно хотелось пить. Хоть глоток, ну капельку, росинку! Каким вожделенным мне виделся тогда стакан морса на тумбочке. Он так манил своим мутно-розовым содержимым. Сразу после операции пить нельзя, иначе организм отреагирует не лучшим способом, будет мутить. Жажда усиливалась, я стянула кое-как стакан, и глотнула спасительной жидкости. Зря! К горлу подкатили неприятные ощущения, говорили ведь… что ж, придется потерпеть.
Ближе к вечеру появилось ощущение повсеместно опоясывающей боли. Тело стало отходить и чувствовать все, что с ним творили несколько часов назад. Площадь раны значительно увеличилась. Кожу мне для пересадки надо было где-то брать. Где взять донорскую? Поснимали всю кожу, которая не пострадала при ожоге, с ног, ниже колен. Ее видно не хватило, ободрана была и вся задняя поверхность бедер. Да и тут снова оказалось мало моего тела худощавого. Частично лоскуты кожи позаимствовали с моей пятой точки. Как итог, последующие месяцы я была космонавтом или дельтапланеристом. Сказать, что я лежала было неправильным, я висела, парила в воздухе. На кровати была только голова и часть спины. Ноги от начала и до самых пяток были перемотаны и загипсованы. В гипс все это запихнуть нужно было, чтоб кожа приживалась ровно, гладко, не сползла ненароком.
Новое испытание оказалось не из легких. Как же уставало тело. Ноги от подвешенного состояния постоянно били холодные, мерзли. Куча носков, одетых друг на друга, не могла исправить ситуацию. Раньше я была привязана к кровати, но могла двигаться, переворачиваться. Теперь тело замуровали в панцирь. Это очень удручало, неизвестно сколько в таком подвешенном состоянии придется находиться еще. А предстояло, долго. Пару месяцев или около того. Ладно, и к этому привыкаешь, как к неизбежности. Лелеяла мысль, что рано или поздно все это наконец-то закончиться.
Чувство боли сопровождало если не постоянно, то часто. Самыми нестерпимыми, до скрежета зубов, были перевязки. Если операцию делали, предварительно усыпив тебя, и ты ничего не ведал, что там резали, шили, кроили с твоими ногами, то тут все было живьем, наяву, "во всей красе". Я боялась их до жути, меня прямо трясло. Но деваться некуда, и этот ежедневный перевязочный раут нужно было пройти.
Привозили в перевязочную сразу несколько человек. Такой своеобразный человеческий конвеер. Врачи заняты, у них куча операций, консилиумы и еще всякие разные нужности. Перевязки делали медсестры, которые уже столько повидали на своем веку, что ни на какие стоны, крики и прочие звуки человеческие они просто не реагировали. Скорее их даже это раздражало, работы и так много.
Сам перевязочный процесс был недолгий, но мучительный. Сначала нужно осторожно по краю разрезать фигову тучу бинтов, чтобы не задеть рану. Приходилось пристально следить за руками медперсонала, не дай бог съедут с правильной траектории, острая боль тут же вонзалась в самое сердце. Я включалась в процесс по-взрослому, как заправский медик, корректируя линию разреза своими командами. Меня слушали. От такой слаженной работы было легче нам всем.
Самая жесть наступала, когда бинты снимали. За прошедший день они успевали намертво прирастать к ногам. Эти минуты казались адом. Все равно, что с меня каждый раз заново снимали кожу. Особо участливые молоденькие медсестры применяли более гуманный способ перевязки, поливая ноги раствором марганцовки. От этого бинты намокали и снимать их было гораздо легче. Не сильно, но помогало. Боль становилась не такой жгучей.
Но чаще всего перевязки делались быстро. Выжидать, когда все отмокнет, некогда. Я просекла, что если бинты снимать резко, прям сдергивать, это пусть и больнее, зато мучения короче. Поэтому просила не морочиться со мной, уверяя, что я привыкшая. Врала, разумеется, разве к этому можно привыкнуть…
Студенты-практиканты присутствовали часто. Эти бедолаги даже близко подойти ко мне не решались, впрочем как и к любому другому живому существу. А им предстояло еще какие-то немыслимые вещи делать...Я им помогала, приободряла, даже шутить что-то пыталась. От моего смелого настроя, бригадирного, им становилось спокойнее. Внимательно слушали, что и в какой именно последовательности со мной надо вытворять, и медленно приступали к задаче. В принципе справлялись.
Я привыкала к больничным будням, каждодневным переливаниям, перевязкам. Операция, как я глупо надеялась вначале, оказалась далеко не единственной. Сколько их было на самом деле не помню. В повторных операциях возникала необходимость из-за того, что не вся пересаженная кожа приживалась сразу. Что-то организм милостливо принимал сразу, а что-то отторгал... Ноги стали похожи на лоскутное одеяло, сшитое кривой портнихой. Позднее добавился еще и нестерпимый зуд от заживающих участков кожи, руки так и норовили разодрать все в клочья. Кто-то поделился чудо-маслом, понятия не имею каким, но немного полегчало снова, вот спасибо!
Количество участков с предательски отторгнутой кожей становилось все меньше. То ли организм немного окреп и стал справляться лучше, то ли на небесах кто-то за меня слово замолвил, не знаю... Но процесс заживления набирал обороты.
За все время пребывания в больнице мы с мамой не виделась ни разу, ее просто не пускали. Может и правильно, так дети меньше расстраивались при виде родных. Связи с внешним миром, с домом не было фактически никакой. Мне, ребенку очень не хватало мамы, я сильно скучала, но ныть, жаловаться было не принято. Я вообще не плакала, кажется.
Уверена, мама мысленно всегда была рядом и молилась за меня. Детскому счастью не было предела, когда была весточка из дома. Мама писала мне записки, я ей тем же отвечала. Рассказывала, что и как со мной происходит в общих чертах. Говорить о своих переживаниях, боли, страданиях я не хотела. Было понимание, что ей и так нелегко приходиться. Я писала про уроки, учителей, про то, что на мой взгляд, было важнее всего в тот момент.
Кроме милых родных слов в записочках, как и любой другой ребенок, я с нетерпением ждала передачки. Мама обязательно что-то вкусненькое приносила. Есть мне не хотелось, совсем. Обычно я все раздавала ребятам в палате. Но это был особый ритуал. С нетерпением ждать, затем с интересом доставать содержимое передачки, все равно, что получить подарок от Деда Мороза к Новому Году. Это были минуты радости. Те недолгие, но такие долгожданные ощущения дома, чего-то запредельного и пока недоступного мне.
Находясь долгое время в замкнутом помещении, нетерпелось попасть на улицу и глотнуть свежего воздуха, который казался невиданным деликатесом. Даже запах передачек был особенный, нес в себе не выветренную свободу. Кроме мамы, меня изредка навещали родственники или знакомые. Но особой радости это не приносило, чужие люди, есть чужие.
Время не стояло на месте. В окна радостно стала стучаться весна. Поскорее вырваться из больничных оков стало хотеться еще больше. Операции, слава богу, закончились и вся новая кожа прижилась, наконец-то.
Предстоял длительный период реабилитации. Я дождалась тех счастливых мгновений, когда сказали, что пора вставать. Готова была прыгать от радости, если б могла. Глупая, думала, сейчас ноги спущу с кровати и понесусь во весь опор. Как бы не так! Процесс оказался не таким-то быстрым. Учиться ходить пришлось заново.
Поначалу даже сесть на кровати оказалось весьма затруднительно. Организм ослаб, сил не было совсем, да и за время длительного нахождения в горизонтальной позиции, он видно что-то подзабыл. Кроме того, кружилась голова, мутило. Не с первой попытки, но сесть удалось. А это уже маленький успех.
Следующий шаг - встать. При поддержки чужих рук и это осилила. Хотелось бежать, но меня мотало. Ноги казались такими тяжелыми, будто бетонные столбы. Но желание ходить было сильнее, если бы и вправду привязали к ногам какие-нибудь кирпичи, я бы сдвинула и их. Каждое вновь освоенное положение возвращало к жизни, окрыляло для взятия новых высот. Казалось, что совершила полет на Луну, не меньше.
Постепенно мой маршрут стал увеличиваться по длительности времени и расстояния. Осмелилась даже выползти из палаты. Помню свои первые шаги после операции по тому коридору. Длина его казалась просто марафонской дистанцией. Но я могла ходить! Остановить меня было уже ничто не в силах. Штурмовать коридор пришлось долго. Вот и он покорен.
Небыстро, но навык ходьбы ко мне вернулся. Печалил только гипс на правой ноге, ладно хоть только на одной. Именно правая нога пострадала больше. Кожный лоскут под коленом упорно не желал приживаться как надо, рубцевался. Поэтому и замуровали ногу. Так мне объясняли. Да все ясно, не маленькая уже.
Гипс, так гипс. Только бы побыстрее домой отпустили. Наконец, этот день настал. Как же долго я его ждала! Снова дома, я счастлива. Все родное, привычное, даже воздух свой, особый. Это целый праздник, как же мало для счастья надо, видимо.
Но расслабляться рано. Из-за пропущенных уроков, пришлось экстерном нагонять школьную программу. Тех занятий, что преподавались в больнице, было недостаточно. В школу я рвалась. Сильно истосковалась по друзьям, учителям, звонкам, переменам, и вообще школьной жизни.
Влилась в школьную жизнь довольно быстро. Хоть и столкнулась с некоторыми трудностями. Нога все еще была в гипсе, передвигалась я по школе как черепашка. Особенно на второй этаж забиралась поначалу с огромным трудом. Но ничего, освоилась, и даже с загипсованной лапкой скакала, перепрыгивала , ускорялась как могла.
Одноклассники относились ко мне бережно. Пожалуй, только меня саму смущал гипс. Все было как и прежде. Как-то даже помогли портфель перенести из класса в класс. Интрига о том, кто это сделал, так и осталась нераскрытой. Очевидно, кто-то из мальчишек постеснялся признаться в столь доблестном поступке, дабы не быть осмеянном сверстниками.
Очередной учебный год подходил к своему завершению. Гипс убрали, я порхала от радости. На улице с каждым днем становилось все теплее. И чаще чувствовалось дыхание жаркого лета. Мы ходили в школу совсем налегке, в одной форме с оголенными щиколотками. Все, но только не я. Тут и нарисовалась моя самая большая фобия. Кто бы мог подумать, что моим огромнейшим страхом станет обычный летний ветерок...Как и все девчонки, я оголила ноги. Но длины школьной юбки едва хватало, чтоб скрыть едва зажившую новую кожу. Распустив полностью подгибку подола, я не сильно чего путного добилась, к моему огромному сожалению. Поэтому каждый выход на улицу, был для меня сродни походу в бой, с собой, с ветром. Приходилось контролировать каждое дуновение ветра, чтобы он невзначай не приподнял подол юбки. Я так стеснялась своих ног, своих новых старых ног.
Этот психологический дискомфорт я испытывала только с наступлением лета. Когда друзья звали купаться, я чаще всего отказывалась, придумывая какие-то отговорки. Когда не удавалось отмазаться, то шла со всеми вместе к речке. И там сидела на берегу пока другие ныряли и резвились в воде. Но я привыкла и к этому. А в особо знойные дни я плавала прямо в одежде.
Пожалуй, только ветер и оставался для меня единственным непреодолимым препятствием на пути возвращения к новым реалиям жизни. Но и с этим можно и нужно было как-то свыкаться, это стало неотъемлемой частью моей жизни. Я принимала новую себя. Вновь две разные, на время ставшие чужими, половинки моего тела стали единым целым.
Со временем на излишнее любопытство к своей персоне я перестала обращать внимание. Что обо мне говорят, как воспринимают, меня не касается. Это сильно закалило меня внутренне. Вновь приобретенное качество хорошего пофигизма очень пригодилось в жизни.
Количество съеденного организмом наркоза сказалось на ухудшении памяти в целом. Выгребать из неловких моментов, когда не можешь вспомнить что-то важное, приходилось только включая юмор на всю катушку. Так свое место нашла и укоренилась во мне самоирония, уметь посмеяться над собой тоже искусство. Юмор в целом сближает людей и стирает острые углы, мы с ним сдружились навечно.
После того нелегкого периода жизни, к моей самостоятельности добавился, как это ни парадоксально, оптимизм! Возможно, он и раньше жил во мне, но теперь расцвел полной грудью. Я стала смотреть на жизнь под другим углом, с обязательной верой в лучшее. Научилась находить радость в любых мелочах. Стала больше любить людей, воздух, солнце, и немного больше холодное время года по вполне понятным причинам.
Будучи ребенком, столкнувшись на заре юности со всеми выпавшими на меня испытаниями, я не только ничего не утратила, наоборот, приобрела! Да, пришлось рано повзрослеть, стать в чем-то мудрее и сильнее своих сверстников, что в этом плохого?
Стараюсь всегда, даже в самой безнадежной ситуации, выискивать хоть крупицу положительного. Вспоминая те печальные события из детства, вижу их «нужность» именно в тот период. Раз судьбой предназначено сему случиться, то лучше тогда. Произойди все это в зрелом возрасте, ко всему прочему добавились бы психологические муки, терзания. Мои тараканы совсем бы очумели, нашептали такого…
Я благодарна всем и каждому, кто был тогда и есть сейчас рядом со мной. Спасибо той маленькой девчушке, которая и сейчас живет внутри меня, что справилась, смогла, преодолела. Я горжусь тобой, девочка моя!