Сколько я не пытался бросить курить, но всё напрасно. Горстями глотал пилюльки "Табекс", но после них ещё страстнее курил... А сколько методов опробовал...
Вообще-то бросить курить легко, как писал один классик, кажется Марк Твен: "Курить бросить легко, я сам бросал раз сто!". Так и я всё бросал, но как посмотришь, как вокруг тебя все курят, нет, думаешь, зачем себя лишать этого удовольствия?
А курить я пробовал ещё в первом классе, тогда любили мы ходить на колхозную конюшню. Лошадей разберут по работам колхозники, а мы в пустой конюшне во что только не играли!
Конюх Гаврил жил бобылём, семьи у него не было, а на нас, детей, он не ругался, ну и можно сказать, что любил он нас и баловал, как своих. Давал лошадей, которых по какой-то причине не брали на работы, сгонять к колодцу. Ездили мы на лошадях без седла. К вечеру так задницу набьёшь, что сесть больно.
Гаврил, посадив нас возле себя в кружок, всяких историй рассказывал. Он не всегда бобылём был: до войны у него была жена и пятеро детей, но немцы их всех расстреляли. Гаврил, когда с войны пришёл, узнал про них, и со слов односельчан, умом тронулся. Вот он-то нас и научил курить. А чем он ещё нас мог угостить? Только самосадиком. Научил нас крутить козьи ножки. Простую самокрутку было труднее сделать, вот ножки и крутили. А он ещё и подначивает: "Какой же ты казак, когда затянуться без кашля не можешь?!" Вот и старались. Так, что в первом классе, те кто были колхозниками, курили.
А из совхоза ребята пришли тоже уже некоторые курили взатяг. Я-то сам особо не курил. Мог день-другой без курева прожить, но как сходились вместе, то обязательно накуривались.
А сколько раз я от матери с отцом получал за курево - не сосчитать! Отец тогда сам курил и не мог самостоятельно унюхать, курил я или нет. А вот мама за версту чуяла, даже если полевым диким чесноком заедать, всё равно. Естественно, говорила отцу, а он уже по своему усмотрению выписывал мне на орехи.
Учительница Вера Прокофьевна тоже жаловалась на меня то маме, то папе -- "награда" одна и та же. Однажды Вера Прокофьевна провела в классе рейд по изъятию табака, спичек и газет, так приличная куча махорки и самосада была насыпана на столе, а мы, кураки, толпой стояли целый урок по углам класса. Так и шла борьба с переменным успехом и в школе, и дома, против нас, курящих. Потом отец бросил курить, и бросил курить я, обкурившись за полдня целой пачкой папирос "Прибой".
Как же меня рвало, как болела голова -- не передать. Вот с этого момента я и бросил курить первый раз.
Снова закурил я, когда закончил училище киномехаников и стал самостоятельно работать. Тут я закурил осознанно, хотел показать себя самостоятельным. Мама купила пепельницу и разрешила курить дома. Начинал с "Беломорканала", затем перешёл на "Трезор" -- болгарские сигареты, которые я покупал в вагоне-ресторане в райцентре. Блока хватало на месяц.
В армии чего только не курил: "Прима", "Дымок", "Охотничьи", "Северные", "Памир"... Не было такого, чтоб курил одну марку, а вот переход на К.К.Д. [курево в кармане друга?] приходилось делать часто. Денег на курево не хватало, вот тогда у меня и зародилась идея снова бросить курить. И с девизом: "ДЕНЬГАМ РАСТРАТА И ВО РТУ НАСРАТО" я впервые осознанно бросил курить. Но не на долго. Меня хватило на сутки. А потом я с такой ярости накинулся, что по пачке в день начал выкуривать. Так и дембельнулся курящим.
Потом я попытался бросить курить, когда встречался с девчонкой -- она на дух не переносила запах табака изо рта. С неделю я мучайся. Сколько переел лаврового листа -- всё бесполезно, и пришлось мне с ней расстаться.
Раза три ещё пытался бросать, когда ходил в море, и всё безрезультатно, пока не подвернулся случай.
Конец восьмидесятых -- начало девяностых. В магазинах не только продовольствия нет, но и промтоваров. Да тут ещё и горбачёвская дурость насчёт спиртного. Наряду со спиртным пропали и табачные изделия. ввели талоны на сахар, водку и табак. Вот в такое время мы на судне вышли в рейс. А начпродиха в рейс взяла всего два ящика курева, что и было ей объявлено до всей команды. И если продукты можно было кое-как растянуть за счёт рыбы и захода к корякам за обменом муки и круп, которых всегда было с избытком, на оленину, то табачки на промысле было не достать.
Когда я скурил свой пай, решил что на этом всё, бросаю. Но не тут-то было -- курить ещё больше хотелось! Голова только и была занята тем, где найти хотя бы дохлый чинарик на одну-две затяжки.
В этот рейс я пошёл боцманом. Я облазил все свои шхеры и кладовки, но -- увы... Судно часто мыли из шланга, все переборки и подволоки, и если бы где-то там и застрял бычок, то он давно бы раскис и порвался. А курить хотелось, аж "уши опухали".
Походив по палубе, я поднялся на мостик. На мостике, всегда прокуренном и пахнущем табаком, на этот раз стоял устойчивый запах одеколона старпома. Он любил мыться одеколоном и ему было без разницы, каким ароматом поливаться, в ход шёл любой. Где он их набирал - неизвестно, но у него был неиссякаемый источник. Я подошёл к старому, чтобы получить кое-какие распоряжения.
Вставал я рано, с подъёмом уборщиц, чтобы проследить за их работой по наведению чистоты и порядка и снабдить их моющими средствами. Одну уборщицу поймал на выбрасывании "голубей" из туалета. Выбрасывая за борт использованную туалетную бумагу, она не залила их водой и не выплеснула, а развеяла по ветру так, что они осели по всей палубе. Вообще она пришла на судно работать буфетчицей, но после случая, когда я застал её стирающей своё нижнее бельё вместе с посудой, она была "разжалована" старпомом до уборщиц. Но от её работы уборщицей было тоже мало толку: её участок всегда был самым грязным, и постоянно жаловался на неё комсостав за оставленную грязь в каютах. Но зато "на передок" она была стахановкой. Как она сама себя называла "переходящий подарок ко дню рождения". На судне в рейс вышли порядка 10 женщин и 70 мужчин, так что у слабого пола был достаточно большой выбор партнёра. А если ещё отбросить семейные пары, то тогда вообще получался матриархат.
Поднявшись на мостик, я осмотрелся, долго привыкая к полумраку. Рулевой, поставив судно на "авторулевой", стоял у иллюминатора с биноклем у глаз и что-то рассматривая вдали. Поздоровавшись, я встал на место рулевого и сверил курс на картушке гирокомпаса ходового мостика с магнитным компасом, который находился на верхней палубе, посмотрев в так называемый "перископ" -- устройство из полых каналов и системы зеркал, позволяющее смотреть значение магнитного компаса на верхней палубе, не выходя с мостика, и обратил внимание на огромный воздушный пузырь, который образовался в полусфере компаса, наполненной жидкостью.
Из штурманской рубки вышел старпом и поздоровался, пахнув одеколоном.
- Ну как там уборщицы? Все поднялись? - спросил он меня, подойдя к иллюминатору.
- Поднялись все, большинство уже прибрались.
- Слушай, а кто это снова "голубей" пустил, не знаешь?
- Конечно знаю, и зарубку поймал. Бабкина Тамара.
- Она специально, что-ли?
- Нет, она, не специально, говорит, спросонья, забылась.
- Передай ей, ещё раз таз забудется -- я забуду ей премию дать. Теперь по твоим делам: швартовых много, и все ли они со стальными наконечниками?
- Виктор Викторович, я Вам ещё при отходе докладывал, что у нас швартовых три комплекта и все с патронами. Гаши [огоны, кольца из швартовых] с чехлами от пожарных шлангов. Через два дня подходит срок шприцевания брашпиля. Шпиль на корме прошприцевали позавчера, что я и отметил в формуляре.
- Хорошо, Дмитрич, с этим всё хорошо. Сейчас ребята твои встанут, позавтракают, ты им -- скребки в зубы и все борта и наружный контур подготовить к покраске. Я договорился с земляком на эсминце, краской может быть разживёмся, а то на нас смотреть страшно -- всё рыжее.
- А что, земляк бесплатно краску даст?
- Боцман, забудь про это. Сейчас тебе даже на руку не плюнут за так. Я поговорил с зав.производством, выяснил, что у нас есть в загашнике рыба солёная и мороженая. Контора согласна сделать бартер, только осталось найти краску. А зёма неделю назад сам на меня вышел, ну и договорились. Так что готовь судно к покраске, пока у нас переход будет, может и обновимся. Привлеки матросов-обработчиков. Я уже с Чудным договорился, на переход у нас неделя, так что поторопись. Кисти, катки есть?
- Да с этим нет проблем. Вот только "пулик" [пульверизатор] слабоват, я хочу из огнетушителя сделать. Вы не против, если я один разберу?
- А шланги-то есть?
- Шлангов около полета метров, достаточно.
- Ладно, разрешаю.
И уже обратившись в штурманскую рубку, спросил:
- Ну что там со спутником? Не пролетал ещё?
- Нет ещё, не пролетал, - ответил четвёртый штурман. Это был его первый рейс после мореходки и поэтому он нёс вахту вдвоём со старпомом.
- Боцман, у тебя закурить не найдётся? - обратился ко мне четвёртый.
- Откуда? У меня два дня назад кончились, уже все бычки перешелушили с плотником. Викторович, а ты не спрашивал своего вояку-однокашника насчёт курева?
- Да откуда у вояк? Они сами последний лапоть без соли доедают Попытка - не пытка, прошу.
Дверь в рубку распахнулась, и на мостик вошла уборщица. Она ещё не успела привыкнуть к полумраку рубки, и наугад спросила старпома.
- Здесь я. Что Вам, Ольга Павловна?
Но тут запищал "Фуруно", "поймав" сигнал от спутника. Старпом и четвёртый тут же подскочили к навигационному прибору:
- Ну наконец-то он пролетел!
- Виктор Викторович, ну сколько можно терпеть выходки Бабкиной? - начала жаловаться Ольга Павловна на свою коллегу.
- Ольга, тише! - прервал её я, - А то не получится.
- А, это ты, боцман! А что такое?
- Спутник над нами, там всё слышат, - таинственно шёпотом ответить я ей.
- Что слышат? - она тоже - перешла на шёпот.
- Три часа ждали пока над нами пролетит навигационный спутник "Фуруно". Если не удасться с ним сработать из-за шума, то ещё три часа ждать придётся, - решил ей "заливнуть".
- А его увидеть можно?
- Нет, невооружённым глазом нельзя. Он на высоте двух сотен километров. А вот в "перископ" можно увидеть. Сейчас попробуем, подойди.
Я подвёл её на место рулевого, указал пальцем на "перископ", туда, где плавал большой пузырь.
- Вон, серебристый предмет видишь?
Уборщица долго-долго всматривалась в трубу и наконец радостно полушёпотом зачастила:
- Вижу! Вижу я его! Вот он летит! А почему он то взад, то вперёд?
- Ольга, это не он взад и вперёд, это нас качает. А он летит со скоростью 11 километров в секунду, поняла?
- Поняла, чай не дура. А вот спутник первый раз увидела.
Время уже подходило к переменке вахты.
- Ну, теперь можно и вахту сдавать, - сказал четвёртый. Вслед за ним из штурманской вышел старпом.
- Ты что там разглядываешь? - спросил он Ольгу, которая на цыпочках стояла и всматривалась в "перископ".
- Викторович, я впервые увидела, как пролетает спутник!
- Так а сказать что ты мне хотела-то?
- Ой, а я с этим спутником и забыла, зачем я сюда поднялась. - и она начала спешно вспоминать, зачем же всё-таки она поднялась в рубку и что хотела спросить, - А, боцман, у меня моющее средство заканчивается!
- Ладно, выдам после завтрака, - ответил я ей.
- Ой, а мне кажется, я вообще не за этим приходила, - выходя из рубки рассуждала Ольга, - Ну, вспомню - зайду.
- Боцман, а что ты уборщице про спутник наговорил? Где ты его смог увидеть? - спросил старпом, когда за Ольгой закрылась дверь в рубку.
- Виктор Викторович, да я ей пузырь воздушный в компасе показал, сказав, что сейчас со спутником прямая связь, а она и поверила. Даже забыла, зачем приходила!
Старпом сам посмотрел в "перископ" на компас и рассмеялся.
- Ну ты даёшь! Как мозги Ольге запутал. Всё позабыла с твоим спутником!
Тут подошёл "четвёртый" и тоже приник к трубе "перископа" и долго всматривался, пытаясь увидеть "спутник", пока ему не объяснили, в чём была шутка. Он хохотал дольше всех.
- Эх, сейчас бы закурить неплохо, - мечтательно протянул старпом, - но сосать нам дулю, как медведю - лапу. Боцман, ну ты придумай что-нибудь! Наверняка ты сможешь найти выход!
Я стоял у иллюминатора и грустно смотрел на палубу. Курить хотелось, аж во рту горчило. Тут я посмотрел на "подоконник" под иллюминатором. В нём было дренажное отверстие, для сбора и отвода воды. Я обратил внимание, что края отверстия были в пепле и приправлены; это навело меня на мысль о том, что возможно, курившие у иллюминатора бросали окурки в это отверстие, чтобы в непогоду не отдраивать иллюминатор. Я не поленился, принёс инструмент и снял обшивку. Такого "улова" никто не ожидал. Из дренажной ниши было собрано полторы трёхлитровой банки бычков, которые после "переработки" стали двумя литрами табака! Дрожащими от жажды руками, все, кто были на мостике скрутили самокрутки и закурили с наслаждением... Дым на мостике стоял коромыслом... На запах на мостик стали подниматься и другие члены экипажа с опухшими без курева ушами. Запах табака распространился по всему судну. Таким же образом были вскрыты оставшиеся два иллюминатора. Старпом, во избежание негативных последствий, лично отсыпал каждому желающему по щепотке табака после каждого приёма пищи. А через два дня мы сработали с вояками. Получили по бартеру краски, спирта и махорки. Спирт потом был обменян у коряк на красную икру, и у другого экипажа на чай.
Когда мы пришли на промысел, мы выделялись из всей экспедиции: покрашенные, чистые и с изобилием провианта. Экипажу было разрешено курить в каютах, но только при наличии негорючих пепельниц и с условием того, что курящие не отравляют воздух некурящим, проживающим вместе с ними в одной каюте. Курили махорку, скручивая из любого подходящего кусочка бумаги либо "козью ножку", для которых шла любая бумага, либо "цигарку" или самокрутку - для которой шла только газета. Свернуть газетный лист было намного проще - он и смачивался слюной хорошо, и не раскручивался при курении, да и завернуть его трубочкой проще. Поэтому спрос и на газетную бумагу был высок. И вскоре, при изобилии махорки, стала возникать острая необходимость в газетах. Газеты также хорошо применялись и для других нужд -- более приземлённых, обыденных и менее творческих -- как туалетная бумага. В канун описываемых далее событий Бабкина снова распустила "голубей", за что её был объявлен выговор. Старпом заставил её всё убрать, но она убрала только видимый мусор, не залезая под притолки, подволоки и прочие шхерные места, куда могли бы залететь гонимые морским ветром "голуби".
Мы сидели в каюте, когда в нашу каюту "для курящих", заскочил радостный матрос Миша "Крамаров" (он был косым), раздобывший кусочек газеты для самокрутки. Сделав из него правильный прямоугольник, он зажал его между пальцами, насыпал из кармана вместе с сопутствующим мусором табак и начал сворачивать цигарку, обильно смачивая языком её край. Затем он поставил её вертикально, и продолжил обильно её слюнявить там, где она начинала расходиться, утрамбовывая табачную смесь.
- Миш, а в чём это газета? - спросил я его, видя, что на газете есть что-то постороннее, помимо слюны и табака.
Миша долго и сосредоточено смотрел с разных ракурсов на самокрутку, попробовал, и сделал заключение:
- Да, горчица какая-то!
И тут до меня дошло, что это за "горчица" и прикрыв рот ладонью еле успел добежать до гальюна.
С этого момента я уже не мог завернуть самокрутку: я представлял Мишу, горчицу и меня тут же начинало выворачивать и тошнить. И всё, мне уже восьмой десяток лет, а я с тридцати лет не могу взять в рот курево -- меня начинает рвать.
Спасибо Мише -- сколько здоровья я сохранил после его самокрутки. И Бабкиной Тамаре отдельное спасибо за "голубей".