Смутное время
Последний из Рюриковичей
Большая советская энциклопедия 1977 года издания сообщала читателям, что Федор Иоаннович, родившийся в 1557 году в Москве и умерший там же в 1598 году, - русский царь с 18 марта 1584 года - был последним представителем Рюриковичей. Но в данном случае в БСЭ была досадная ошибка: не мог быть Федор Иоаннович последним представителем Рюриковичей, ибо царствовавший в 1606-1610 годах царь Василий Иванович Шуйский также происходил из этой династии...
Василий Иванович Шуйский был потомком в восьмом колене Дмитрия Константиновича Суздальского, одного из великих, князей владимирских. Родственники Шуйского представляли многочисленный и сильный клан, а иные из Шуйских занимали самые высокие должности в Московском государстве. Пик могущества клана Шуйских пришелся на 30-40-е годы XVI столетия, когда Иван и Василий Шуйские возглавляли Боярскую думу при малолетнем сироте Иване IV (будщем Грозном) - то есть фактически были руководителями государства.
После убийства Лжедмитрия I боярин Василий был "выкрикнут" на царствование московским людом (среди крикунов выделялись люди самого боярина и его родственников).
Но царствовал он недолго, всего четыре года.
17 июля 1610 года в царский дворец явилась большая толпа недовольных царем во главе с рязанским дворянином Захарием Ляпуновым и силой принудила Василия Шуйского к отречению. А спустя некоторое время бывший царь был передан польскому гетману Жолкев-скому в качестве пленника.
Триумф Сигизмунда
Однако поляки считали по-другому. Им, и прежде всего королю Сигизмунду III, нужно было наглядное подтверждение их победы. Он решил придать своей персоне триумфальный блеск по образцу римских императоров, и в этом спектакле Василию Шуйскому было отведена роль звездного статиста.
29 октября 1611 года состоялся столь желанный Сигизмунду III «триумф». Гетман Жолкевский в золотой коляске и с жезлом победителя в руке, в сопровождении панов, земских послов, со своим двором и служилым рыцарством в блестящих доспехах проехал Краковским предместьем в королевский замок. За ним ехала открытая карета, запряженная шестеркой лошадей, в карете сидел сверженный царь московский Василий в белой парчовой ферязи, в большой горлатной шапке из черной лисицы, а перед ним сидели два брата его, между ними - пристав.
Когда шествие приблизилось к королевскому дворцу, гетман Жолкевский, выйдя из коляски, подошел к Шуйским и пригласил их следовать в тронный зал дворца. Там уже сидел на троне король Сигизмунд в окружении свиты, сенаторов, вельмож, дворян и духовенства Речи Посполитой.
Когда всех троих Шуйских поставили перед королем, они низко поклонились, держа в руках шапки. Жолкевский же начал держать длинную пафосную речь, по окончании которой Василий Шуйский, низко наклонивши голову, дотронулся правою рукою до земли и поцеловал эту руку, его брат Дмитрий ударил перед польским королем челом до самой земли, а третий брат, Иван, трижды бил челом и плакал.
После этого Шуйских допустили к королевской руке. Было это «зрелище великое, удивление и жалость производящее».
По заказу польского короля сцена представления московских пленников была запечатлена в картине придворного художника, венецианца Томмазо Долабеллы, а вскоре переведена в гравюру — с целью прославления подвигов польского короля и его воинства.
Пленники жили безвыездно в Гостынинском замке, в 130 верстах от Варшавы, где и закончили свои дни. Только младший из Шуйских, Иван Иванович, был отпущен в 1619 году поляками на родину.
Преодоление «укоризны»
Заключив с Москвой так называемое Деулинское перемирие, по которому Речи Посполитой были уступлены Смоленская, Черниговская и Новгород-Северская земли, король Сигизмунд решил и это свое достижение увековечить. Во все том же Кракове, у самого въезда в город, была поставлена «московская часовня», под полом которой устроили склеп для Шуйских.
В Кремле же со временем все более и более чувствовали свою вину — если не перед Василием Шуйским, то перед историей. Московские послы начали настойчиво добиваться уничтожения всех следов «укоризны».
Так, по заключении Поляновского мира в 1634 году московские послы добивались у польского короля Владислава отказа от прав на московский престол и титулатуру (совокупность титулов, которые должен иметь обладатель какой-либо должности или звания). Король согласился. Но послам было этого мало. Они потребовали подлинник договора гетмана Жолкевского с московскими боярами о призвании королевича Владислава на царствование. И были удивлены, когда поляки объявили об его утере. Даже заподозрили в укрывательстве договора. Но поляки действительно его где-то утеряли, о чем даже король дал клятву. Тогда послы приступили (во время пирушки) к обхаживанию поляков касательно могилы Шуйских: негоже-де лежать им без «службы по святых отец правилам». Чтобы полякам легче было решать такие деликатные дела, москвичи дали коронному канцлеру Яну Жадику десять сороков соболей, да еще всяких подарков разным польским сенаторам. Ян Жздик обернулся мигом и вскоре заявил, что его королевское величество дало добро на перезахоронение Шуйских на родине. При этом хитрый канцлер прибавил, что «...если бы Сигизмунд был еще жив, то он бы ни за что ни одной кости не отдал, хоть бы ему палаты золота насыпали».
Если бы Жадик знал, как он продешевил!
Вопрос о возвращении останков Шуйских в Москву был для царя и его окружения настолько важен, что послам было велено торговаться, и если бы поляки запросили денег, то в посольском наказе было условлено: давать до 10 тысяч рублей (!) и «...прибавить сколько пригоже, смотря по мере, сказавши однако: этого нигде не слыхано, чтобы мертвых тела продавать». Хорошая соболиная шуба в Москве стоила 70 рублей — и канцлер мог бы купить себе сотню шуб.
Царские останки, а также останки его брата и невестки с царскими почестями отправили в Москву, где они были торжественно захоронены 11 июня 1635 года.
Но и на этом история не закончилась. В Москве спохватились, что осталась часовня с памятной плитой как напоминание о Смутном времени. В 1647 году московские послы обратились к королю Владиславу с просьбой уничтожить часовню. Король Владислав заявил, что часовню разрушить никак нельзя, однако он не против отдать плиту. Вскоре воевода Адам Кисель на подводах отправил указанную плиту в Москву в сопровождении ротмистра Николая Воронича. По прибытии ценного груза обрадованный царь Алексей Михайлович приказал выдать ротмистру соболей на сто рублей, и наградить также сопровождавших его лиц, а Киселю отправил благодарственную грамоту. Плита же чудесным образом... пропала.
А вскоре уже Польшу захлестнули волны Кровавого потопа. Не стоило полякам продавать свою историю, ой не стоило...
Что написано кистью...
В 1703 году польский король Август II Сильный, а по совместительству саксонский курфюрст Фридрих Август I, принимая своего союзника, московского царя Петра Алексеевича в варшавском замке, показал тому картину Томмазо Долабеллы.
Петр I, считая существование в Варшаве подобной картины позорным для московского государства, упросил курфюрста подарить ее ему. Август, сидевший на дотациях союзника, согласился. (Правда, хитрый немец забыл сказать царю, что существует еще копия картины в Краковском музее.)
Картину отправили в Россию - и там следы ее... затерялись.
Со временем о картине Долабеллы совсем позабыли. И вот в 1853 году один юный ученик краковской Школы изящных искусств дерзнул написать свой собственный вариант этой картины. Звали молодого художника Ян Матейко. И хотя у картины ценители искусства находили определенные изъяны, уже тогда чувствовалось, что писал ее будущий Великий Мастер.
Первая картина Яна Матейко нашла своего покупателя - антиквар Тафет приобрел ее за 30 гульденов. Но это уже другая история.