Алексей Федорович Лосев родился в 1893 году 10 сентября (по старому стилю) на юге России в городе Новочеркасске, столице Области Войска Донского.
Новочеркасск был, по нынешним меркам, небольшой (к 1913 году—около 60 тысяч жителей). Город был заложен 18 мая 1805 года Матвеем Ивановичем Платовым и военным инженером Ф. П. Деволаном. Проспекты с бульварами шириной в 50 метров, улицы – 30, а переулки – 12 метров создавали упорядоченную, строгую, планировку военного города.
На пересечении Платовского и Ермаковского проспектов на Ермаковской площади возвышался величественный кафедральный Вознесенский Войсковой собор в «нововизантийском стиле». Он строился сто лет начиная с 1811 года и пережил две катастрофы и трех строителей (последний, А. Л. Ященко, не дожил до завершения собора).
Огромный собор среди бескрайней площади – третий по величине храм России (после Храма Христа Спасителя в Москве и Исаакиевского собора в Петербурге).
Еще в Новочеркасске есть храм в честь архангела Михаила – там настоятелем был дед Алексея Лосева. Храм освящен в 1870 году.
Тогда в Новочеркасске были не только церкви, но и гимназии, духовная семинария, епархиальное женское училище, Донской музей, архиерейский дом, консистория, театр, дворянское собрание, гостиные дворы, Атаманский дворец, казачий кадетский корпус, казачье юнкерское училище, воинская гауптвахта и первое на Дону высшее учебное заведение – Политехнический институт. Станица Новочеркасская, как официально именовался центр Области Войска Донского, к тому времени, когда Алексей Лосев учился в классической гимназии, была городом с большими культурными традициями.
Дед
Протоиерей о. Алексей Поляков, сам крестил внука. В старом двухэтажном доме (низ каменный, верх деревянный) с балконом и верандой, увитой виноградом, обитали трое – дед, мать, Наталия Алексеевна, и сын Алеша. Именно от деда унаследовал Алексей глубокую внутреннюю связь с храмом и храмовым действом.
Отец исчез из дома, бросил мать, когда ребенку было всего три месяца. Задолго до рождения Алеши скончалась (в 1889 году) его годовалая сестра Зоя. Деда не стало, когда мальчику исполнилось семь лет. Он помнил себя с четырехлетнего возраста, и детская память всю жизнь хранила образ старого, доброго, любящего деда.
Отец
Федор Петрович Лосев, родом из станицы Урюпинской (1859–1916) Работал в Духовной консистории архивариусом, преподавал физику и математику в младших классах уездных училищ.
Стихия музыки была его настоящей, подлинной жизнью. Федор Петрович – страстный скрипач-виртуоз, дирижер и выдающийся церковный регент, окончил дирижерский класс Придворной певческой капеллы в Петербурге. Особенно влекла его музыка духовная, церковная. Он с упоением мог дирижировать вальсами Штрауса в городском саду и в то же время всей душой благоговейно отдавался управлению церковным хором. Епархиальное начальство высоко ценило талант регента Федора Лосева, не раз давало самые блестящие отзывы, поручив ему должность регента Войскового певческого хора. Отмечали, что он «редкий знаток церковной музыки», которую исполнял «в строго церковном духе», «придавая религиозный характер даже народным мотивам», и к тому же «знаток церковного Устава».
В мае 1887 года на одном из концертов Войскового хора присутствовал император Александр III с супругой Марией Федоровной. Тогда регент Лосев получил в награду золотой перстень, украшенный бриллиантами и розами, что и удостоверяет запись за № 556 в Кабинете Его Императорского Величества от 9 марта 1888 года. Получил Федор Лосев и серебряную медаль в память Императора Александра III. Но когда его сын однажды спросил свою мать, где же находится сей исторический перстень, она ответила кратко: «Вероятно, гулящие девки у него украли».
С отцом сыну пришлось встретиться лишь раз, незадолго до его смерти в 1916 году. После отца сыну достался сундук с нотами, дорогая итальянская скрипка и серебряный подстаканник с гравировкой: «В память концерта Федору Петровичу Лосеву, 26/XI – 1914».
От отца Алексей унаследовал «его вечное искательство и наслаждение свободой мысли и бытовой несвязанностью ни с чем», а также – страсть к музыке, скрипке, математике, театру, церковному пению, колокольному звону, артистизм, явленный в науке и в преподавании.
Мать
Тихая, скромная, беззаветно любящая сына. От матери же унаследовал Алексей Федорович строгие моральные принципы, те добродетели, о которых мы просим в Великий пост в молитве Ефрема Сирина: дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви.
История сохранила случай, когда маленький Алеша бегая по дому, наткнулся на кухарку, несшую к столу кипящий самовар. Навеки он запомнил жгучую боль, охватившую его тогда. Мать его спасла. Ребенка окутывали в пропитанные оливковым маслом простынки. Ожоги на груди сохранились навсегда. Бывало, врачи (на ежегодном осмотре в поликлинике Минздрава РСФСР) спрашивали о причинах этих рубцов и всегда удивлялись, как это удалось спасти ребенка.
Мальчик читал с четырех-пяти лет. На коленях лежала книга для детей «Нева». Но мать не строила больших планов на будущее. Ей казалось, что чем проще жизнь человека, тем лучше. И Алешу решили учить попросту, без затей – отдать в приходское училище.
Алеша страстно любил собак. Впоследствии сюжет из его детства найдет воплощение в повести «Жизнь». Там соседский злодей Мишка ломает ножки маленьким щенкам, наслаждаясь их страданиями, и с ним, как с символом мирового зла, вступит в борьбу Алексей.
Каждое лето семья проводила в станице Каменской верстах в ста от Новочеркасска. Там жила родная сестра матери - Марфа Алексеевна с мужем, протоиереем, и детьми Николаем и Марией – ровесниками Алеши Лосева. Именно там, в Каменской, на привольных берегах Донца, была вторая, еще более любимая, родина Алексея Лосева. Возможно, по подсказке отца Михаила было решено все-таки отдать Алешу в классическую гимназию. И вот в 1903 году мальчик поступил в классическую Новочеркасскую гимназию – общедоступную, не сословную школу.
Гимназия эта была основана в 1875 году. В 1913 году, к столетию Отечественной войны 1812 года, ей присвоили имя атамана Войска Донского - графа Матвея Ивановича Платова. В ней находилась домовая церковь в память равноапостольных просветителей славян святых Кирилла и Мефодия, церковь, которую до последнего дня жизни будет вспоминать гимназист Лосев.
Гимназия начиналась со швейцара у дверей, в мундире, с медалью за русско-турецкую кампанию. Запомнил Алеша и встречу императора Николая II в 1904 году. Гимназисты встречали императора от мала до велика (Алеша во 2-м классе, по-нашему это 4-й). Император верхом объезжает строй, рядом с ним – пешком – директор гимназии Ф. К. Фролов. «Здравствуйте, дети», – здоровается император. В ответ дружное: «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество». «Казаки – молодцы, впечатление самое лучшее», – записал в дневнике за понедельник 16 августа 1904 года Николай Второй.
До 4 класса Алексей учится очень плохо, а потом вдруг в один миг что-то изменяется в нем, и он набрасывается на науку со всей мальчишеской горячностью. Он выписывает домой журналы «Природа и люди», «Вокруг света», «Вестник знания», упивается фантастическими романами французского астронома Камилла Фламмариона, изучает диссертацию Ж. Ж. Руссо о влиянии наук и искусств на общество, богословско-философские статьи в журнале «Вера и разум», книги известных русских богословов, но, главное, Вл. Соловьева и Платона. Директор гимназии Фролов способных замечал и отличал, бездельников не терпел. Был инициатором драматических постановок, декламации, отрывков из классических авторов – «Ад» Данте, «Фауст» Гёте, сцены из пьес Гоголя, сам читал вслух Эсхила, Софокла, Еврипида, Байрона, Гёте. Гимназисты составляли схемы загробного путешествия Данте и Вергилия, чертили строение космоса «Божественной комедии» Данте, выступали с докладами. Несмотря на серьезное увлечение наукой, первые мальчишеские подходы к переводам были, как и положено, вольными, подростковыми, хулиганскими. Обученные читать Вергилия, после очередной проказы, чуя приближение классного надзирателя, гимназисты распевали, ехидно перефразируя строки «Энеиды»:
Свою первую лекцию о Руссо (она ляжет в основу большой письменной работы) Алексей Лосев прочел по инициативе Федора Карповича Фролова. Гимназические учителя, по воспоминаниям Лосева, были выдающимися педагогами и учеными, «не чета нынешней профессорне», так будет отзываться Лосев о новоиспеченных дутых авторитетах возникнувшего в последствии советского строя.
Особенно ценил Алеша Лосев Николая Павловича Попова – учителя истории, ученика Ключевского, соединявшего на своих уроках строгость исторического видения, следование источникам и художественное мастерство.
Ф. К. Фролов – выпускник Харьковского университета, блестящий знаток языка и литературы, великолепный воспитатель и организатор.
Дмитрий Максимович Муравьев – математик, поощрявший интересы Лосева к астрономии и точным наукам.
Учитель Закона Божия Василий Антонович Чернявский, о. Василий, еще молодой человек, окончивший Киевскую духовную академию, знаток не только духовной, но и светской литературы, всех новомодных течений, в том числе и символистов, устроитель дискуссий и путешествий. С ним гимназисты прошли пешком от Владикавказа до Тифлиса всю Военно-Грузинскую дорогу. А потом через Западную Грузию вышли к Черному морю.
Кумиром Лосева навсегда остался Иосиф Антонович Микш, чех, преподаватель латинского и греческого языков. И. А. Микш учился в Пражском университете, а затем поступил в Русскую филологическую семинарию в Лейпциге, где обучался три года. По условиям русского правительства преподаватели древних языков приглашались из славянских стран, получали стипендию и должны были отработать в России шесть лет. Так Микш попал в Россию. Он переводил на чешский язык русских классиков, имя его значится в чешской энциклопедии Отто. Переселившись в Новочеркасск (в 1886 году), имел четверых детей. Володя Микш, сын Иосифа Антоновича, до самой своей смерти в 30-е годы оставался ближайшим другом Алексея Лосева.
Именно Микш направил Лосева на стезю классической филологии и этим дал возможность научной работы, когда его ученику было запрещено советской властью заниматься философией.
Страсть к музыке родилась как-то незаметно – после концерта его подруги - Цецилии Ганзен. ( Потом она станет известной скрипачкой , уедет в Германию и станет профессором в Гейдельберге.) В окружении Алеши все музицировали, его кузина Маша решила стать профессиональной пианисткой, и музыка не смолкала в доме. Семья тетушки Марфы и ее друзья составляли ансамбли, устраивали концерты, приглашали гастролеров. Так и концерт с участием Цецилии Ганзен оказался общим праздником. После этого концерта маленькой скрипачки Алеша потребовал, чтобы и его обучали игре на скрипке. В гимназии было прекрасное музыкальное образование, оркестр гимназистов и церковный хор, в котором пел Алеша Лосев. Но он еще поступает для дальнейшего обучения игры на скрипке в школу Фридриха Ахиллесовича Стаджи.
Особое место в жизни юного Лосева занимал театр. Первые любимые оперы "Фауст" и "Травиата".
В последствие, театр, куда влекло гимназистов, сгорел в 1914 году. «Прощай, мой милый карточный домик, – пишет Алексей Лосев в дневнике, – воспитавший меня и вскормивший мою незрелую младенческую мысль, – память о тебе не умрет в моем сердце и сердце любивших тебя». Память о театре стала основой рассказа Лосева (1932 год) «Театрал». Герой рассказа – страстный театрал, чтобы освободиться от наваждения ненавистной жизни, предает огню любимый театр. В пожаре гибнет постылая жена и сгорает все его постылое прошлое. Сам рассказ построен как настоящая драма с поистине сценическим и психологическим мастерством. А пожар оказывается не только символом крушения прежней жизни, очищением от нее, но и отзвуком, как мы видим, вполне реального события – гибели милого деревянного театра.
Уже с гимназических лет филология и философия объединились у Алексея Лосева в одно целое. Увлечение астрономией и математикой только подогревало осмысление таких удивительных понятий, как «бесконечность», которая являлась юному Лосеву то в виде бездонного небесного свода, то в виде звездного неба, то какой-то «золотистой далью, может быть, слегка зеленоватой и слегка звенящей».
Он пишет, что в надзвездной красоте – бессмертие, только там нетленная, неизменная жизнь, что Бог прежде всего есть бесконечность. Философия для него – «дочь заходящего солнца», в «видимом, осязаемом, слышимом» – ощущает он тайну.
В движении к истине – настоящую жизнь, ибо «обладание истиной есть смерть». Бесконечность – и в поисках истины, и в движении к красоте, к любви.
И нет предела этим неразгаданным тайнам, и нет предела стремлению к ним человека.
Вот здесь как никто более стали созвучны юному Лосеву Вл. Соловьев и Платон.
Сочинения Вл. Соловьева подарил Лосеву при переходе в восьмой, последний класс гимназии директор - своему лучшему ученику в качестве награды (тогда это было первое издание – восьмитомное), а шесть томов Платона в переводе профессора В. Карпова Алексей получил в подарок от И. А. Микша.
Именно тогда Вл. Соловьев стал учителем Лосева в диалектике конечного и бесконечного, в принятии их вполне реального (отнюдь не абстрактного) неразличимого совпадения, в принятии единства прерывности и непрерывности во времени и пространстве. Платон с его вечно вопрошающим Сократом, с доказательствами бессмертия души в «Федоне»…
К завершению гимназии Алексей Лосев, по его собственному признанию, был уже готовым философом и филологом-классиком, то есть знатоком греческого и латинского языков, а также античной литературы.
Сохранились материалы к работе, множество заметок с указанием книг, журнальных статей, выписки из них, которые указывают на удивительно широкий диапазон в ряде философско-богословских проблем у юного Лосева. Это юношеское сочинение явилось тем зерном, из которого в дальнейшем выросло древо философско-религиозной мысли зрелого Лосева.
Перед расставанием гимназисты оставили свои подписи под обязательством встретиться всем вместе непременно через десять лет. Расписывались размашисто, с чувством свободных, самостоятельных людей. Но встреча не состоялась никогда.
Мать после отъезда Алексея в Москву продала дом и обосновалась у сестры. Казачий надел, как положено, Алексей получил по достижении 18 лет. С помощью матери сдавал в аренду – 100 рублей в год – тоже деньги (обучение в гимназии, например, стоило 50 рублей в год, да и то было для многих льготным, за этим внимательно следили).
Наступило 1 сентября. Теперь Алексей чувствует себя полноправным студентом. Поселился он в Первом студенческом общежитии имени императора Николая II на Большой Грузинской, 12, квартира 92 за 32 рубля в месяц, тогда большие деньги, не каждому по карману. Мать присылала 600 рублей в год, кроме того, Алексей давал уроки древних языков по рублю за час, так что мог даже иметь за 21 рубль абонемент за место в ложе Большого театра на 15 спектаклей. Деньги уходили главным образом на книги, театр и концерты.
Вся прислуга общежития была мужская. Каждый студент имел отдельную комнату и был освобожден от бытовых забот. Раз в неделю меняли все белье, личные вещи забирали в стирку и возвращали выглаженными, если надо, накрахмаленными. Служитель чистил обувь, следил за освещением, наливал керосин в лампы, чернила в чернильницу. Заниматься можно было, если пожелаешь, в читальном зале с библиотекой; был зал, где можно было играть на рояле или скрипке, не мешая никому. В своей столовой кормили вкусно, освобождая студентов от лишних хлопот.
В архиве Алексе Фёдоровича Лосева сохранилось множество университетских программ, из которых видно, какое количество очень важных курсов слушали студенты историко-филологического факультета.
Когда один из его педагогов Г.И. Челпанов основал Психологический институт, студент Лосев, как один из лучших, был принят в члены этого института. Там Алексей вел работы по экспериментальной психологии, устанавливая понятие эстетического ритма по теории К. Грооса и переходя к постановке самого эксперимента, используя самонаблюдения при слушании музыкальных произведений Бетховена, Шумана, Шуберта, Вагнера, Чайковского, Римского-Корсакова. Автор проекта будет иметь в виду свои настроения и мысли и на основе этого сформулирует выводы из протоколов исследования, проводя эксперименты в лаборатории. Музыка, оперы, концерты не проходят зря. Автор проекта уверен, что его «давнишние занятия музыкой и эстетикой и любовь к эстетическим, главным образом, к музыкальным настроениям» должны ему сильно помочь. И это в 1914 году.
Следует сказать, что эстетикой ритма Лосев будет заниматься и дальше, став членом Государственной академии художественных наук. Его привлекает не только эстетика ритма в самой музыке, но и учение о ритме в работах Шеллинга, Гегеля, немецких романтиков. А что касается анализа бетховенских симфоний, то приблизительно в 1920 году он даст великолепный анализ Пятой симфонии, который один из исследователей Лосева называет «гениальным», «может быть, доступным мало кому из музыкантов XX века».
С И. В. Поповым Алексея Лосева в дальнейшем свяжут близкие отношения. Этот крупнейший специалист по патрологии (учение Отцов Церкви) преподавал и в Московской духовной академии. Общие богословские идеи объединяли старшего и младшего. Попов был арестован в 1930 году по одному делу с Лосевым, был с ним сначала в одном лагере на Свирьстрое, а затем их разделили. Попова отправили в Соловки. Там он принял участие в составлении знаменитого «Соловецкого послания» сосланных туда иерархов. Погиб в лагерях.
Пребывание в Москве складывалось из университетских занятий, систематического и продуманного чтения книг, главным образом научных, музыки и театра. Из-за театра порой пропускает лекции – так важно для него искусство, при этом сдает экзамены на «весьма», и сдача их не составляет непосильного труда. Музыка занимает особое место: он слушал в исполнении знаменитых пианистов, скрипачей, композиторов Рахманинова, И. Гофмана, Зилоти, Н. Метнера, Казальсе, Дебюсси... Лосев слушал самого Скрябина.
Любовь к Скрябину и неприятие им Бога стали поводом для многих записей в дневнике Лосева 1914–1915 годов и категорической в своей запальчивости молодой статье «О философском мировоззрении Скрябина». Он сравнивает Скрябина, Бетховена и Вагнера, их религиозные мировоззрения, обнаруживаемые в музыке и предписывает анафематствовать Скрябина.
Музыка для Лосева – это «Бог, который лечит… от жизненных треволнений и дает новое откровение высшего мира» (18/I—1915). Читая дневники студента Лосева, можно понять, что идеи повестей Лосева, писавшихся в лагере на стройке канала, а затем и в Москве (о колдовском наваждении музыки), заложены были в давние годы юности.
Ведет дневник. Алексей – ученик выдающегося психолога и философа Г. И. Челпанова. Он знает, что такое экспериментальная психология, как умелый психоаналитик изучает сам себя, особенно когда реальная жизнь отступает в тень или когда надо разобраться в чувствах... На страницах его дневника появляются женские образы. Женя Гайдамович. Доставила ему много страданий. И умна, и красива, и образованна… Но Алексей вскоре понял, что Женя – язычница, мила со всеми и ее трудно приобщить к красоте, которую он исповедует.
А Лосеву важно быть вместе. Вместе читать Фета, Гёте, Шиллера, слушать Вагнера и Бетховена, вместе исповедоваться перед одним священником, вместе любить православную Древнюю Русь, что теплится в Чудовом монастыре, в Успенском соборе, Иверской часовне; вместе совмещать Вагнера и славянофилов. А вот если этого «вместе» нет, то, делает вывод Алексей, «в одиночку я сделаю больше, чем вдвоем». Он требует красоты как подвига, христианской красоты, а не красоты ощущений – языческой (11/Х—1914). Все кончается обменом письмами (лосевское занимает 45 страниц) и полным разрывом отношений, потому что «жить наукой и остаться живым человеком может только тот, у кого есть жизненная, дающая энергию любовь» (29/XII—1914).
Вполне возможно, что именно в это время Алексей Лосев написал работу «Этика как наука». Оказывается теперь, что жизнь – не мечта, которая не требует реализации. «Да. Жизнь есть школа», – резюмирует Алексей (18/I—1915).
Его увлекает физиогномика. «Какая интересная вещь физиогномика», надо всмотреться в человеческие лица, «что таят они», надо искать обобщения и в фотографиях. Психологический анализ характера Великой княжны поражает тонкостью, мельчайшими деталями, нюансами, едва заметными для непосвященных, удивительной убедительностью и аргументированностью суждений. Здесь изучение типа женской красоты, характера, ума, тела, позы, одежды, психологический и физиологический портрет незаурядной 20-летней девушки. Алексей исписывает 12 страниц дневника, Он создает психологический портрет внутреннего «я» Великой княжны и приходит (ничего не зная о будущем) к замечательному выводу: у Ольги Николаевны, этой, казалось бы, безмятежной царственной особы, есть «твердая решительность к повиновению своему року».
«Отнимите у меня талант, отнимите оригинальность исследований, но работоспособности у меня нельзя отнять», –он пишет в 19 лет. На Пасху изливает в дневнике свою горячую любовь к воскресшему Спасителю. Он убежден, что «человек живет радостью», но главная радость «рождается от внутреннего духовного подвига». Ни искусство, ни наука не есть достаточное условие для счастья. Только «религия – синтез всего человеческого знания. Она же – синтез и тех источников, которые дают нам счастье».
Далее увлечение Эйнштейном, уравнением Лоренца, математиком Георгом Кантором, объединявшим науку и веру. Вслед за Гуссерлем пришли неоплатоники во главе с Плотином, диалектика Гегеля и Шеллинга. Целые месяцы Алексей Лосев не расставался с «Философией искусства» и «Системой трансцендентального идеализма» Шеллинга. Но это совсем не мешало упиваться «Творческой эволюцией» Анри Бергсона – тоже любовь всей жизни, позднее Шпенглер. И здесь же поэты-символисты, особенно Вяч. Иванов и Андрей Белый (а из давних – Тютчев, и особое место И. Анненскому). С ним познакомился Алексей Лосев у своего друга поэта Георгия Чулкова, бывал там на докладах Белого и литературных спорах. Навсегда сохранилась в памяти молодого Лосева в выступлениях поэта «бешеная взмытость, воспаленность. Полет сразу во все стороны». Не мог обойтись Лосев и без Фрейда, с его углублением в тайны подсознательного, и без тончайшего и хитроумного Василия Васильевича Розанова. На старших курсах состоялось официальное открытие психологического института.
Алексею надо было поработать в Берлине по темам философским и психологическим, его ожидала встреча со средневековой латинской схоластикой. Студент уже начал изучать средневековую диалектику, учение о словесной предметности. Кроме того, Германия – это философ Гуссерль, слава которого шла по Европе и докатилась до России. Алексей записал в дневник 27 мая, приехав после концерта, о феноменологии красоты: «Произошло, кажется, откровение через Гуссерля».
А вот запись 30 мая 1914 года, где повзрослевший Лосев вдруг сознает, что он создан «для важного дела воспитания и перевоспитания человека… не для видимых благ, не для материальной культуры я хочу работать». Да, это предчувствие любимого Лосевым дара учительства. И не просто преподавать эмпирические науки, а работать для того, «что неразрушимо, что дает жизнь о Духе Святе…». «Господи, – восклицает он, – даже голова кружится от такой бездны дела, которая меня ждет» (там же).
Научная командировка в Берлин случилась, но не состоялась. На пороге стояла мировая война. Когда хозяин сообщил ему, что дипломатические отношения между Сербией и Австро-Венгрией прерваны и что Россия готова вмешаться, он почувствовал ужас… Уже на улицах появились возбужденные толпы, А всюду крики: «Долой Россию!», «Долой Сербию!».
Лосев спешит на вокзал, по дороге заезжая сдать книги в библиотеку, из-за этого опаздывает на поезд. Кто-то умыкает его чемодан с обновками, а главное, с рукописями… Приехал в Россию в первый день мобилизации, 17 июля по старому стилю – 1 августа по новому. «Хочется идти туда, постоять за православную веру, за нашу родную землю. Недаром же я казак», – с гордостью пишет Алексей (22/VTI—1914) из Каменской.
Однако, Алексей остается в Москве ради защиты кандидатской (дипломной) работы «О мироощущении Эсхила». Готовит он ее у профессора Н. И. Новосадского, известного филолога-классика.
Трагедии Эсхила, мощные, беспощадные, полные символов и загадочных знаков, написанные возвышенным, почти сакральным языком – эти трагедии по стилю своему и по трактовке архаических мифов оказались внутренне глубоко близкими Алексею Лосеву, убежденному символисту и мифологу. Кроме того, Лосева, ученика Челпанова, влекла психология ужаса (не забудем, что шла жестокая война) как проявление каких-то подспудных сил древнего хаоса и проклятий, наложенных богами на того, кто преступил некогда законы божественной судьбы.
Близость Лосева и профессора Новосадского длилась многие годы. Для Алексея он был сначала научным руководителем, а потом, как и Г. И. Челпанов, стал близким человеком. В трудные для Лосева дни, когда его обвиняла советская власть в идеализме и вражеской деятельности, Новосадский не устрашился дать отзывы о научных трудах своего ученика. Уже стариком он трогательно относился к Алексею Лосеву, который оставался для него всегда молодым человеком. Новосадский скончался в первые дни Отечественной войны, когда в Москве устраивали учебные воздушные тревоги с имитацией бомбежек. Новосадский не перенес этого ужаса, никогда дотоле не виденного. Умер от разрыва сердца после первой же так называемой учебной тревоги. Ученику же его, Лосеву, довелось пережить настоящую катастрофу 12 августа 1941 года, когда фугасная бомба уничтожила его дом. И среди обгоревших, вымокших в воде рукописей сохранились странички отзывов Новосадского, его отчеты о работе Алексея и отчеты ученика о проделанных по плану заданиях.
Судя по тому, что Алексея после окончания университета в 1915 году оставили при кафедре классической филологии для подготовки к профессорскому званию, научный руководитель Н. И. Новосадский и государственная комиссия одобрили научную деятельность начинающего ученого.
Лосев – принципиальный диалектик, для которого вера и разум едины. В 1916 году ему не давали покоя мысли о реформе Закона Божия в гимназии. Еще были надежды на мирное житие после войны.
Уже и революция позади, уже разразилась катастрофа, ушла в прошлое старая Россия с гимназиями, Законом Божиим, религией. Уже вскрывают кощунственно мощи великих святых старой Руси, уже пролилась кровь первых новомучеников православия, уже Советы готовят полное уничтожение церкви, а Лосев снова выступает с докладом «О методах религиозного воспитания».
А. Ф. Лосев в мае 1917 года искал себе новое пристанище, а попросту комнату. На Воздвиженке, рядом с Моховой, в доме 13 увидел билетик – сдается комната. Зашел в дом, в квартиру 12, познакомился с семьей М. В. и Т. Е. Соколовых и стал их постояльцем. Здесь он знакомится с дочерью хозяев Валентиной Михайловной, своей будущей супругой.
Она математик, а точнее астроном, специалист по небесной механике.
Родители Валентины Михайловны – почтенные люди. Он – владелец предприятия и магазина Она – владелица модной дамской мастерской. Оба люди простые, из подмосковных крестьян, в детстве помнили крепостное право. Семья Соколовых жила размеренной, деловой, зажиточной жизнью. Дочери дали утонченное образование.
Дела их шли в гору. НО События 1917 года оборвали деятельность супругов Соколовых. Постепенно приходилось отпускать мастеров и мастериц, ликвидировать деловую часть жизни и превращаться то в члена «Общества кустарей и ремесленников», то в члена «Кооперативной щеточной артели», пока наконец не стал старик Соколов «кустарем-одиночкой». Одни говорят – революция, другие – переворот, а в общем все одно – разбой. К тому же появилось новое невиданное слово «уплотнение». Стали уплотнять квартиры буржуев, а попросту отнимать площадь и вселять братьев по классу, прихватывая заодно мебель, одежду, посуду – освобождали буржуев от излишков. Опасаясь разбоя, Соколовы вывесили билетик о сдаче комнаты...
Валентина Михайловна, как, наверное, многие барышни ее поколения, любила поэзию, но очень была разборчива: Новалис, Тютчев, Жуковский, Вяч. Иванов. Романтики, символизм и бездны космоса. В музыке – Бах, Бетховен, Римский-Корсаков, Чайковский. Конечно, Вагнер и Скрябин. Созерцая небесный свод и делая математические расчеты, Валентина Михайловна читала философов, ходила слушать Бердяева и Вяч. Иванова. Писала Николаю Александровичу о путях России как безумии перед людьми и мудростью перед Богом. Судя по сохранившемуся ответу Бердяева, даже ставила перед ним личные вопросы, связанные с неразделенной любовью. Философ указывал ей на ложность, обманчивость такой любви, не благословенной Богом. Из этой записи (относится она к 17 июня 1919 года) понятно, что Валентина Михайловна глубоко переживает свое чувство к Алексею Лосеву, пока не видя ответного чувства с его стороны.
Философские кружки
Круг философской деятельности Лосева в это время неуклонно сужался. Библиотеки, правда, работают, запасы научных книг еще не иссякли. А философские общества и кружки доживают последние дни. Закрыли в революцию Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева, которое с 1911 года посещал молодой Лосев. Он также читал доклады у Н. А. Бердяева в его Вольной академии духовной культуры, которую тоже прикрыли в 1922 году, выслав представителей духовности за границу.
В философском кружке имени Л. М. Лопатина (он помещался в Психологическом институте Г. И. Челпанова) Алексей читал доклад «Учение Аристотеля о трагическом мифе», который лег в основу главы «О мифически трагическом мировоззрении Аристотеля» в книге 1930 года «Очерки античного символизма и мифологии».
В Московском Психологическом обществе при Московском университете на последнем заседании в 1921 году под председательством И. А. Ильина, высоко ценившего молодого собрата по философии, А. Ф. прочитал доклад «„Эйдос“ и „идея“ у Платона».
Печататься Лосев начал в последний предреволюционный год. «Эрос у Платона» – философия, «Два мироощущения», «О музыкальном ощущении любви и природы» – из области музыки, о любимых операх «Травиате» и «Снегурочке», итальянском и русском национальном мелосе – все статьи в 1916 году. В 1918-м написал «Русскую философию», напечатанную в Цюрихе в 1919 году в сборнике «Russland» на немецком языке. Он уже начал работать над статьей «О философском мировоззрении Скрябина» (закончил только в 1921 году), написал статью о религиозном движении имя-славцев, которая оказалась в архиве Лосева тоже на немецком языке. Значит, предназначалась для немецких издателей и свет увидела на русском только в 1993 году в «Вопросах философии» № 3. Пишет он и «Философский комментарий к драмам Рихарда Вагнера».
Жизнь приехавшей ученой молодежи была крайне насыщена. Вели большую культурную работу, кроме обычных лекций, устраивали кружки, дискуссии, делали доклады, спорили. Лосев с увлечением просвещал нижегородцев музыкальной классикой. Читал лекции о Бетховене, Вагнере, Римском-Корсакове, Чайковском. Ради хлеба насущного он преподает для заработка в так называемой советской трудовой школе, где отменили звонки, регулярные уроки, экзамены, опрос, контрольные – как буржуазные предрассудки. В основном, вспоминал А. Ф., ездили куда-то за едой – пшенной кашей или горохом в каких-то котелках, распределяли среди учеников и учителей, тут же ели и расходились по домам. В эти годы трудовой школы молодой учитель навсегда распростился с крахмальными сорочками, воротничками, манжетами, галстуками, а также шляпой – опять-таки опасные буржуазные пережитки. До 1921 года он будет ездить в Нижний.
В 1922 году, 23 мая старого стиля (5 июня н. ст.), в день Вознесения Господня, о. Павел Флоренский обвенчал Алексея Федоровича и Валентину Михайловну в Сергиевом Посаде, в Ильинском храме.
Валентина, ставшая женой А. Ф., все 20-е годы носила фамилию Соколова-Лосева. На первой печатной работе Валентины Михайловны значится: В. М. Соколова-Лосева «Задания по астрономии» (М., 1926). Уже замужем окончила она Московский университет, где училась на математическом отделении физмата по специальности астрономия. Сдала 26 предметов на экзаменах (в том числе политэкономию, истмат, государственный строй СССР и РСФСР и даже германоведение) и 13 зачетов. По четвергам Лосевы принимали. Еще можно было собираться, но к концу 20-х годов эти встречи прекратились, становилось опасно. Уже в 1925 году идут аресты и «никого не выпускают» (запись в дневнике З/XII—1925).
Валентина Михайловна преподает в это время в средней школе. Претендует на аспирантуру, В 1925 году становится аспиранткой.
Темы: Аристотель, Платон, Плотин, Прокл, немецкие романтики, Шеллинг, Гегель, Кассирер, музыка и математика, миф и символ, ритм и его структура, эстетические категории, систематика музыкально-теоретических категорий, филология и эстетика.
Летом еще 1923 года написана книга «Философия имени» и была вынужденно сокращена в 1926 году из-за цензурных условий. Это тесно связано с философско-религиозными имяславскими спорами начала века о сущности Имени Божия, что и привело молодого философа к поискам сущности имени вообще. Со времени античности Платона, Плотина и христианского ареопагитского неоплатонизма (приблизительно VI век) имя понималось глубочайшим образом онтологически, бытийственно. Назвать вещь, дать ей имя, выделить ее из потока смутных явлений, преодолеть хаотическую текучесть жизни – значит сделать мир осмысленным.
Еще в 1922 году начали собираться приверженные к этому духовному религиозному движению на квартире у Лосевых. Спорили о православии и его отношении к браку, о пришедших к христианству из других религий, о религии и искусстве (можно ли в воскресенье после литургии слушать Вагнера?), о положении Церкви и ее расколе. Лосевы – антисергианцы.
Лосев готовил книгу об именах Божиих (сохранился ее план из восьми пунктов). Из дошедших до нас тезисов одни имеют обобщающий характер – «Школа имяславия», «Имяславие, изложенное в системе», доклад 17 ноября 1922 года об определении имени; другие – связаны с историей имяславского движения в России («О книге „На горах Кавказа“», 1923 год, «Краткая история имяславия 1907–1921 гг.», доклад 1925 года).
В лосевском архиве сохранились доклады к истории вопроса от античности до великих Отцов Церкви («Философия имени у Платона», 1922 год, «Эллинизм и христианство», 1924год, «Учение Григория Нисского о Боге», 1922 год, «Спор об именах в IV в. и его отношение к имяславию», 1923 год). Итог размышлений об Имени Божием выражен в «Тезисах», отосланных в 1923 году о. П. Флоренскому и правленных о. Иринеем, афонским старцем.
Есть доклады, специально ориентированные на паламитскую проблему сущности и энергии («Анализ религиозного сознания» – возможно, 1923 год, «Об Имени Божием и об умной молитве», 1925 год, «О сущности и энергии имени», 1925год). Проблема Софии изложена в 11 тезисах о Софии, Церкви, Имени. Ряд заметок и записей тоже свидетельствует о большой подготовительной работе к задуманной книге («Дионисий Ареопагит „О церковной и небесной иерархии“», «Заметки об употреблении Имени Божия в Новом Завете», заметка о Константинопольских соборах в связи с учением святого Григория Паламы о Фаворском свете). Некоторые тезисы поражают широтой охваченных проблем (например, «Учение о мире, творении и твари и наука»), связующих религию и науку.
А. Ф. Лосев считал себя не только логиком и диалектиком, но и «философом числа», полагая математику «любимейшей» из наук (письмо 11/III—1932). Математика и в жизни, и в философии Лосева играла одну из главенствующих ролей, будучи связана особенно в античных штудиях Алексея Федоровича с астрономией и музыкой. Известно, что Алексей Федорович серьезно занимался рядом математических проблем, особенно анализом бесконечно малых, теорией множества, теориями комплексного переменного, пространствами разного типа. Он мечтал, будучи принципиальным диалектиком, о диалектической разработке математики. Для него вместе с Валентиной Михайловной существовала их общая наука, которая есть и астрономия, и философия, и математика.
После книги 1927 года «Музыка как предмет логики» он через много лет снова придет к музыкальной теме. «Проблема Вагнера в прошлом и настоящем» выйдет в 1968 году, «Исторический смысл эстетического мировоззрения Вагнера» – в 1978 году и посмертно выйдет «Основной вопрос философии музыки» (1990). В архиве ГАХНа сохраняются материалы, посвященные разработке им музыкальной проблематики (доклады «Музыка и математика», «О понятии ритма», Непосредственные данные музыки», «Шеллинг о ритме», «Гегель о ритме», «Диалектика музыкального образа», «К вопросу о систематике музыкально-теоретических категорий», «О понятии и структуре ритма»). Лосев твердо отстаивает принцип независимости феномена музыки от физических и психофизиологических явлений и вообще от всякого натурализма и вульгарно-материалистических представлений. Автора занимают непосредственно эйдос и логос музыки, которые он кратчайше формулирует так: «Эйдос – сущность предмета, Логос – сущность эйдоса», тем самым пытаясь прояснить самые глубины музыки как высшего откровения и философии. Музыке, как полагает Лосев, нет необходимости сводить себя ни на какое другое бытие. Для нее характерен «вместо закона основания – закон самообоснования, самодеятельности, самостоятельности», наличие чистого музыкального бытия. Отсюда – истинное музыкальное восприятие не должно опираться на программы, интерпретацию музыки или жизнеописания композиторов, так как музыка сама по себе «изображает не предметы, но… их сущность».
Книги
Появились книги А. Ф. Лосева под маркой «Издание автора». Что это такое?
«Античный космос», например, печатался в 4-й типографии Мосполиграфа вполне законно, но фактически издавал его некто Берлин, гонорара не платил, а, наоборот, взял у Лосева 200 рублей. Ни одного экземпляра автору не дал, и бедный автор вынужден был купить на свои средства 25 экземпляров. Пришлось издательским делом заняться самому автору, так как Берлин, хоть и работал якобы в издательстве «Сегодня», исчез бесследно, совсем как издатель Рвацкий в «Театральном романе» Булгакова. Бумагу давала типография, а перевозить в Москву надо было самому. Книги для продажи автор сдавал в «Книгосоюз», в «Международную книгу», в Госиздат. Тиражи выходили от 750 до 1500 экземпляров (по тем временам-небольшие). Издание каждой книги стоило от 600–750 рублей до 1300–3500, включая стоимость бумаги, которую покупали типографы.
И самое главное – только автор нес всю ответственность за все, что напечатано в книге.
Вера
Супруги Лосевы также постоянно гостили в монастырях. После закрытия в 1923 году Зосимовой пустыни у них поселился о. Митрофан под видом родственника, где и был арестован 5 июня 1930 года вместе с Валентиной Михайловной. Положенные службы проходят у Лосевых дома. Посещали Гефсиманский скит вблизи Троице-Сергиевой лавры, собирались к последнему оптинскому старцу о. Нектарию. Лосевы понимали, что им не жить «церковно-свободно при этой власти». «Надо уходить в пустыню самим или „идти на подвиг исповедничества“»
Приметы времени
Насаждалась пролетарская культура, путь был открыт пролетарским писателям, с «корабля современности» сбрасывали Пушкина и Чайковского, а заодно и всю русскую классику, процветали вульгарное социологизирование в духе Вл. Фриче, классовый подход к явлениям культуры, и даже Московская консерватория была переименована в Высшую музыкальную школу имени Феликса Кона (в обиходе называлась «конская школа»). Филологи-античники уходили в экономисты, профсоюзные деятели и юриспруденцию – ни греческий, ни латинский никому не были нужны. Историко-филологический факультет Московского университета, закрыли.
Наконец в 1930 году вышла книга, определившая судьбу А. Ф. Лосева на всю дальнейшую жизнь, – «Диалектика мифа». В ней особенно остро дискутируются проблемы социального порядка. Мифы «пролетарской идеологии», которые ничем не отличаются от мифов «капиталистических гадов и шакалов»; коммунистическая идеология создает свой миф о возможности безрелигиозного общества, хотя свою идеологию пролетариат возводит в степень мифа. Идеи Пролеткульта, РАППа и других «творческих» объединений, несомненно, повлияли на создание мифа о том, что пролетарию-коммунисту искусство чуждо, так как оно немыслимо без феномена гениальности, а гений – это неравенство, неравенство же означает эксплуатацию... ...Лозунги-идеи об усилении классовой борьбы при успехах социализма порождают миф о страшном мире, в котором «призрак бродит по Европе, призрак коммунизма», «где-то копошатся гады контрреволюции», «воют шакалы империализма», «оскаливает зубы гидра буржуазии», «зияют пастью финансовые акулы». Всюду снуют «бандиты во фраках», «людоеды в митрах». Везде «темные силы», «мрачная реакция», «черная рать мракобесов», и в этой тьме «красная заря мирового пожара», «красное знамя восстаний». «Картинка! – восклицает автор. – И после этого говорят, что тут нет никакой мифологии» (с. 123 = 103).
Вот и прозвучали острые и опасные, но строгим в логическом отношении доказательства нового мифотворчества, создания новых социалистических мифов на переломе 20-х и 30-х годов,
+ горячие симпатии к православию и его обиходу,
+ все это бесчисленное роскошество примеров из Достоевского, Тютчева, А. Белого, о. Павла Флоренского, 3. Гиппиус, В. В. Розанова – и перед читателем рождается мир идей, ярко, с блеском, талантливо выраженных.
Книга, где Лосев раскрыл действенность мифов научных, философских и литературных, а главное, социальных – в эпоху «великого перелома» и «построения социализма в одной стране», – была запрещена цензурой, выбросившей все идеологически опасные места. Лосев не убоялся запрета и вставил в печатавшийся текст ряд мест, которые были исключены цензурой. Предлог для ареста книги и ее автора был найден.
Отец Давид прощаясь, напутствовал А. Ф.: «Всякое страдание принимай как дар любезного Отца. Кто страдает по вине, тот озлобляется. А кто страдает безвинно, тот радуется. Иди с миром».
И А. Ф. пошел с благословением афонского старца в свой арестантский путь.
Валентина Михайловна осталась одна. За все время совместной жизни супруги не расставались. Теперь им, как христианам V века, супругам святым Андронику и Афанасии, надо было пожить врозь. У тех далеких мучеников тоже была потеря (умерли внезапно любимые дети), после которой они приняли постриг и жили каждый в своем монастыре 12 лет. Потом случайно встретились и в тихости прожили вместе оставшуюся им жизнь, плотски чуждые друг другу.
В. М. Лосева находилась шесть месяцев в Бутырках, в общей камере на 40–50 человек, где была избрана старостой, а с 26 декабря 1930 года по 23 июня 1931 года пребывала уже во внутренней тюрьме на Лубянке. На допросах она будет все брать на себя и даже заявит, что она привлекла Лосева к участию в движении антисергианцев. Судя по справке, ни Лосев, ни Лосева своих религиозных, имяславских взглядов не скрывали, говорили на эту тему открыто. Ей дали 5 лет лагерей; Лосеву – 10.
Эта изящная, хрупкая женщина с железным характером защитит в 1935 году диссертацию с очень трудным для непосвященных заглавием «Об изменении эксцентриситета и большой полуоси орбиты спектрально-двойной звезды под влиянием прохождения встречных звезд». Ее напечатают в «Трудах Астрономического института им. Штернберга» в 1936 году (VII, 2). После лагеря и даже в начале 40-х напечатает ряд статей: «О некоторых корреляциях в бинарных системах» («Астрономический журнал», XIII, № 5, 1936); «О возрастных характеристиках бинарных систем» (А. Ж. XV, № 3, 1938); «Современное состояние вопроса о возрастных характеристиках бинарных систем» («Успехи астрономических наук», № 2,1941); «Гипотезы о происхождении кратных систем звезд» (там же, в соавторстве с Б. М. Щиголевым); «Качественные характеристики движения в плоской осредненной гиперболически ограниченной проблеме трех точек со сферой действия», ч. 1 (Труды ГАИШ, XV, 1, 1945).
Перед войной Валентина Михайловна покинула Астрономический институт им. Штернберга, но оставалась в Московском авиационном институте, где работала с 1937 года до самой своей кончины в 1954 году.
Пока идет следствие в 1929 году в «Комсомольской правде» появилась статья И. Бачелиса под длинным броским заголовком «„Бессмертные“ от мертвых идей. Академия Худ. Наук в плену у реакционеров. Требуем вмешательства пролетарской общественности» (20/II). Среди реакционеров, упомянутых в газете среди других (Габричевского, Жинкина, Недовича, Циреса), значился и Лосев.
В журнале «На литературном посту» в 1930 году М. Григорьев клеймил «реакционную диалектику эстетического учения Лосева» (о книге «Диалектика художественной формы»).
В июне 1930 - доклад X. Гарбера «Против воинствующего мистицизма А. Ф. Лосева» .
На XVI партийном съезде 28 июня 1930 года делает доклад Лазарь Моисеевич Каганович: классовая борьба обостряется «по линии культуры, по линии литературы». За примером не надо далеко ходить. Он на виду у всех – философ -мракобес Лосев. В газете «Правда» разместили разгромные рецензии 7 его книг.
К этим голосам возмущения против Лосева присоединился еще один, постыдный – великого пролетарского писателя Максима Горького. В статье Горького профессор Лосев именуется «идиотом», «безумным» и «очевидно малограмотным»…
Из писем жене:
Но вот 28 сентября собрали этап в Кемь, в архипелаг ГУЛАГ. Ехали целой группой вместе с о. Владимиром Воробьевым, Н. В. Петровским, епископом Алексием (Буем), И. Сверчковым, о. А. Жураковским, профессором Бриллиантовым, вместе с профессорами Военной академии. В это время начали арестовывать и отправлять в лагеря старых «спецов», офицеров царской армии. А. Ф. рассказывал, что еще в тюрьме (а затем в Свирлаге) сблизился со штабным генералом А. Е. Снесаревым, автором книги «Северо-индийский театр» (1903) (имеется в виду русско-индийская граница).
Поезд прибыл в Питер 29 сентября. На следующий день отправились дальше и 3 октября прибыли на станцию Свирь, приблизительно в 250 километрах от Ленинграда. Со станции Свирь этап шел пешком 40 верст (Лосев вместе с Н. В. Петровским и И. А. Сверчковым – на общие работы в лесной лагерь). Там в течение двух недель Лосев и его спутники трудились на сплаве леса. Однако через две недели А. Ф. стало совсем плохо, особенно ревматизм и глаза. Тогда решили на комиссии перевести его назад, в поселок Важины вблизи Свири.
Лосеву дали сначала «вторую общую категорию» (несмотря на инвалидность), потом «вторую отдельную категорию». Другая комиссия актировала его по состоянию глаз. Назначили на хорошую работу – сторожем складов лесной биржи. Самая хорошая работа для человека, привыкшего размышлять в уединении, – восемь часов в сутки сторожить дрова, да еще на воздухе, да еще хорошо, если смена ночная и можно смотреть на звездное небо, а в уме складывать книги, видеть их внутренним зрением... Вместе с тем «тут легко зубрится всякая наука». Лосев просит прислать книги по математике. Пока ходит и сторожит сараи, «раздумывает на темы по философии числа» (27/I—1932). «Звездное небо над головой» освящено связью с Валентиной Михайловной, с астрономией, с общей наукой, «которая есть и астрономия, и философия, и математика» (31/XII—1931). Приходит желание написать вместе с Валентиной Михайловной книгу «Звездное небо и его чудеса», чтобы «было увлекательно, красиво, углубленно, математично и музыкально-увлекательно» (27/I—1932). Человек в лагере «с затаенной надеждой» изучает теорию функций комплексного переменного. И сама-то математика звучит, как «это небо, как эта музыка, как ты» (там же), – пишет он в лагерь на Алтае, где находится Валентина Михайловна.
Как и в тюрьме, Лосев занимался ликбезом с заключенными, обучал их арифметике, читал лекции, и не только для заключенных, но и для сотрудников ГПУ.
Лосев всю жизнь искал смысл, от этого бессмыслица пребывания в лагере на великой стройке канала им. Сталина угнетала еще больше. Здесь он преодолеет хаос несмотря на обстоятельства, и в его сознании воцарится мера, число и гармония, но он напишет В.М. о том, что в искушениях он утратил свое духовное целомудрие, пребывая в ропоте и отчаянии…
«Когда-нибудь, – писал он, – я увижу смысл в этой бешеной бессмыслице» и «улыбнусь своим былым страданиям» (19/II—1932). Более того, в письме от 6 марта 1932 года он прямо признается: «страдания мои нужны миру и мировой истории»… «все это осмысленно». Хочется жить «все равно как, но лишь бы с каким-нибудь маленьким смыслом».
В конце августа 1933-го Валентина Михайловна едет в Москву подготавливать новую совместную жизнь, хлопотать о документах. А. Ф. опять один, с глазами совсем плохо, надеется, что «по вере» Валентины Михайловны все пройдет, но слепота уже грозит. «Куда ни пойду, – пишет он в Москву, – везде ощущаю какую-то тайную надежду на что-то большое и чудное и везде вижу тебя, твой тонкий и высокий стан, твою измученную чуткую душу» (12/IX—1933).
И вот наконец Лосевым выданы «красные литеры» – значит, путь свободен без всяких ограничений. Ударники-строители Беломорско-Балтийского водного пути им. Сталина получили награды. Более того, на руках важный документ о том, что они оба полностью восстановлены в своих правах.
Направляли А. Ф. и в издательства, но никто не собирался печатать там в данное время опасного профессора. Начались бесплодные хождения в Наркомпрос, переговоры с московскими вузами, где, конечно, ставок для Лосева не было и брали его только на жалкие почасовые. Более реальны были поездки в провинцию, все-таки профессор, из Москвы...
Началась война. С изданиями одни неудачи, не печатают. Работы постоянной нет, пришла общая беда для всех – война, а с ней полная неустроенность и бездомность. Правда, Лосев возделывает свой сад – работает без устали, пишет «Историю античной эстетики», пытается издать «Античную мифологию», переводит Николая Кузанского и Секста Эмпирика…
В ночь на 12 августа 1941 года, был уничтожен фугасной бомбой дом, где он жил многие годы. Снова полное разорение, гибель близких, имущества, библиотеки, архива, работы по спасению уцелевших книг и бумаг, засыпанных в огромной воронке.
А. Ф. нравится пробуждать в студентах внутреннее горение. Он чувствует в себе «загубленного оратора, даже загубленного актера». Он связан незримо с аудиторией, которая «вся превращается в слух, наполняется какими-то флюидами, трепетно проникающими от одной души к другой».
Успех у студентов вызывал зависть коллег. Однажды в результате интриг его не допустили к занятиям со студентами! И вот сам Г. Ф. Александров, начальник Отдела управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), решил Лосева трудоустроить в Московский государственный пединститут им. Ленина. Лосева не просто выгнали на улицу. Поступили либерально, перевели из одного вуза в другой, даже позаботились о непрерывности стажа. Как его там встретили?
Зав. кафедрой классической филологии Н. Ф. Дератани написал забавный документ – моление о переводе Лосева назад в Московский университет – делать ему-де здесь нечего, часов не хватает самим.
Из воспоминаний Азы Аликбековны Тахо-Годи:
"Дверь, обитая черным дерматином, вела в кабинет, где А.Ф. сидел за письменным столом, тоже заваленным книгами, и они были везде, в шкафах, над диваном, на стульях, сидел в черном кресле с прямой спинкой и львиными головами на подлокотниках, сидел на фоне белой кафельной голландской печки человек в черной шапочке, в очках, бритый, с лицом то ли римского консула, то ли папского кардинала (а по-настоящему – старинный русский родовитый облик – в наброшенном на плечи темно-синем шотландском пледе."
Так А.А. стала ученицей и помощницей А.Ф. По ее воспоминаниям, он задиктовывал книги целыми страницами – привычка осталась с лагерных времен. А.А. часто оставалась у них, работала ночью, читала. Еще несколько лет они уже втроем будут восстанавливать рукописи А.Ф. после бомбежки – каждый обгоревший листочек, каждую записочку.
Книг – необозримое количество, расставляли в специально заказанные мастерам шкафы до потолка, обязательно с закрытыми стеклянными дверцами, такие, чтобы в три ряда можно было поместить. Лосев обновлял, пополнял, возобновлял погибшую наполовину библиотеку. Книги были странно дешевы. Люди уезжали, бежали из военной Москвы, книги иной раз даже не продавали, а просто оставляли лежать аккуратно сложенными на улице, как это было на Моховой, около университета. Букинисты процветали, Лосев был частым гостем у них, но не только скупал книги, но и продавал, к сожалению. Шкафы имели названия: рыдван – это страшилище на полкомнаты, трехтелый (буквально) Герион, он перегораживал комнату. А высоченный до потолка во всю стену шкафище – этот назывался Гайденковским; следующий - изящный, резного ореха с разными завитушками назывался Ленькиным, по имени Алексея, в обиходе – Лени Постникова, математика, куплен был у его матери.
Лосевы жили тогда, несмотря на отдельную трехкомнатную квартиру в 96 квадратных метров, очень стесненно. Отопления центрального не было, газа не было, но зато всюду лежали дрова, и не только в квартире, в подвале, очень хорошем и сухом, да еще баки с керосином для керосинок, плитки электрические вечно перегорали, их не хватало, да еще запасы картошки в передней, а между окнами зимой – сетки с продуктами – холодильников тогда не было, первый купила Валентина Михайловна в 50-м году вместе с «Книгой о вкусной и здоровой пище».
Кухня загромождена сундуками разбитыми с такими же разбитыми вещами – один на другом до потолка, старые, купеческие. Узенькая дорожка к окну, где какие-то коробки, за окном опять сетки, а сбоку стариннейший павловский красного дерева с бронзовыми головами громадный комод.
В такой тесноте Лосев прожил 20 лет в полном добродушии и мирном расположении ко всем. Принимать гостей в то время Лосевым было достаточно трудно. Считалось, и небезосновательно, что все разговоры подслушивают или через телефон, а то и под дверью. Сидеть следовало только в закрытом кабинете, особенно громко не говорить, а это не всегда удавалось.
Каждый день Лосев начинал с письменного стола – не было ни дня без строчки. Точнее, начинал с вечера: его ученица выкладывала на книжный стол все заранее запрашиваемое А.Ф., делая необходимые закладки по его указаниям – и указания были точные – от того, где стоит конкретная книга(а это уже немало-он сам их расставлял по только ему ведомому принципу), до страницы, до строчки.
В 1948 году Лосеву – 54 года, но он готов начать все сначала, силы есть, ум есть, талант есть. Возможностей нет. Пишет всюду, даже Жданову - не печатают. В 1949 году начнется переписка с грузинскими коллегами о переводе с греческого неоплатоника Прокла. Ждать же пришлось почти тридцать лет, пока «Первоосновы теологии» появились в Тбилиси небольшим тиражом в 1972 году. Ситуация сдвинется только после смерти Сталина в 1953 году.
Напечатан капитальный труд «Античная мифология в ее историческом развитии» (1957), книга «Гомер» (1960), большие обобщающие статьи пятитомной «Философской энциклопедии» (1960–1970) и двухтомной энциклопедии «Мифы народов мира» (1980–1982), множестве статей по частным проблемам (например, «Эфир», «Ночь», «Хаос» и др.).
Стали печатать Лосева и «Вопросах языкознания», что особенно ценил Лосев, работавший над книгой «Введение в общую теорию языковых моделей» (вышла в 1968 году). Был написан учебник по античной литературе, выдержавший уже семь заметно улучшенных изданий, в 1963 году под редакцией А.А. Тахо-Годи (к этому времени она работала в университете на должности профессора кафедры классической филологии и ее заведующей). Издали и "Платона" в трех томах (издательство слегка перехитрило ЦК и выпустило три тома в четырех частях, каждая часть как том (1968–1972)). В 1986 году, издали отдельный том «Платон. Диалоги», куда вошли ранние диалоги и диалоги платоновской школы, чтобы восполнить собрание. Прошло несколько лет, и за 1990–1994 годы появилось новое собрание сочинений, под редакцией Лосева, Асмуса и Тахо-Годи. Лосевские переводы трактатов великого скептика Секста Эмпирика, начатые еще перед войной,в виде Двухтомника с предисловием и комментариями Лосева напечатало издательство «Мысль» в 1975–1976 годах после внимательного пересмотра Лосевым своего старого перевода и при учете нового издания греческого текста.
И в возрасте шестидесяти лет начинает осуществление такого замысла, как создание «Истории античной эстетики» в восьми томах, и доводит этот замысел до завершения.
«Эстетику Возрождения» издательство «Мысль» напечатало в 1978 году к 85-летию автора. Издали двухтомного Николая Кузанского (1979–1980), куда вошли заново отредактированные переводы Лосева из «Сочинений Н. Кузанского» 1937 года. Алексей Федорович не терял времени. Он с середины 70-х годов проделывал большую работу для энциклопедии «Мифы народов мира», вышедшей в 1980–1982 годах.
Даже книжечку об Аристотеле (1982) назвал «Жизнь и смысл». И в статье об Ареопагитиках «конструктивный смысл первоначала» (1986),
Из-за доноса была пущена под ножь небольшая книга посв Вл.Соловьеву (60 тыс экз) В 1994 году издательство «Мысль» выпустило второе издание книжечки «Вл. Соловьев» (дополненное всем что было вырезано)
«В поисках построения общего языкознания как диалектической системы» (вышла в 1989 году) – опять на склоне жизни любимая диалектика. «Знак. Символ. Миф» вышел в свет в 1982 году. «Языковая структура» – в 1983-м – к юбилею девяностолетнему…
Алексей Федорович Лосев, великий русский философ и филолог, ушёл из жизни в день памяти славянских просветителей Кирилла и Мефодия, святых, в честь которых была освящена часовня в Новочеркасской гимназии, где учился когда-то Алеша Лосев.
Для создания статьи использована информация из данных изданий:
"Лосев", Аза Тахо-Годи, ЖЗЛ, М: Мол.гвардия, Студенческий меридиан, 1997, 459 стр.; "Алексей Федорович Лосев", А.А. Тахо-Годии В.П. Троицкий, М: Русский мир, 2007, 776 стр.