“Внимание! Уважаемые пассажиры, поезд Нея-Тулун отправляется с третьего пути”. Сообщение диктора было еле слышно в промежутках между ударами сердца. Я бежал от самого вагона метро до поездов, по ощущениям минут сорок, не позволяя себе хоть чуть-чуть замедлиться, но мечтал, чтобы сорок минут оказались хотя бы пятнадцатью. Поезд уже начал движение, я было уже хотел побежать за ним, но из-за мелкой остановки ноги взбунтовались, чуть не уронив меня. Опьяненный адреналином, я ещё несколько секунд наблюдал, как последний вагон последнего поезда удаляется от меня в глубь ночного снегопада. Деваться теперь было некуда, обратно в гостиницу вернуться я не мог себе позволить, так что решил ждать тут.
— Здравствуйте, а когда следующий поезд по этому направлению? — постучав в окно кассы, вымолвил я.
— Нея-Тулун? Секунду. В шесть двадцать четыре, через семь с половиной часов.
— Семь с половиной…, оу. Спасибо.
Теперь ко мне пришло понимание того наказания, которое упало мне на плечи: провести ночь на вокзале в разгар зимы.
На пустой, еле освещенной платформе раздался протяжный и глубокий вздох, отскочил эхом между парой скамеек и голых, холодных стен, после чего растворился во все набирающем обороты снегопаде. Найдя где расположиться поближе к свету и обогревателям, я уставился в свой блокнот, эти перечеркнутые страницы стояли мне последнего поезда. Я никогда не отличался ответственностью и пунктуальностью, но тогда превзошел сам себя. В моей голове насмешливо звучало только одно: “Маленький Федя опять облажался, что с этим чертовыми стихами, так и с поездкой, обещавшей спасти от застоя. Может это знак свыше? Может я должен был опоздать, по вселенскому замыслу? Может за это время я смогу хоть что-то минимально пригодное придумать и судьба мне в этом помогает? Да кого я вообще обманываю. Все будет так же, как вчера, и позавчера, и позапозавчера, ведь хватит с меня, поиграл и пора заканчивать. Так еще и поезд этот”. Но несмотря на это, я уже держал блокнот и карандаш в руках и был готов работать.
В глубокой ночи,
На середине перона,
Стоя один, молчи.
Не ляпни и тихого слога.
Утонешь, иначе, глупец,
Во мгле снегопада.
Первый стих комом, все эти глупые метафоры, наподобие утопления в снегопаде. Да и в принципе стихи о том, что находится вокруг совершенно не тот уровень, на котором я бы хотел работать. Мой внутренний критик кричал: “Круто Федя оглянулся, ты еще про обогреватель напиши. А ничего, что не под носом, мне в голову и не лезет? ”. Не густо за два часа родилось. Хотя бы тогда на самом деле было красиво. А я все мечтал о том, что приеду, устроюсь как следует в маленьком домике, и подкидывая дровишек вместе с мятыми листами, приду в себя. Но пока нужно было просто немного потерпеть.
Мои размышления прервал неожиданный стук маленьких колес вдалеке. Я и не надеялся увидеть здесь кого-то, что даже вздрогнул. Сразу побежали мысли: “Должно быть еще один пассажир первого поезда. Но если так, тогда зачем так заранее, ведь уже нет рейсов, на которые можно опоздать”. Загадка, иначе и не скажешь. Но вопреки представления Загадки, как маленького, чуть округлого мужчины, лысого, но с длинными усами, который бы сел, развернул газетку, пощелкал кроссвордов, а после обязательно начал бы неловкий разговор, в котором сам, был бы как рыба в воде, из-за угла, вышла и мелькнув мимо меня, чуть поодаль расположилась она.
Длинные, каштановые волосы, в снежную крапинку, в пару движений руками легли на тонкие плечи. Звук расстегивающейся молнии чемоданчика, под аккомпанемент тихого шмыгания, прервали паузу между моими вздохами. Спрятавшись поглубже в пространство собственного пальто и, только что найденного, белого пледа, она открыла небольшую книгу на середине и теперь тихие шмыгания подыгрывали неспешному шуршанию страниц. Даже не хотелось портить такую тишину своими разводами карандаша и злостным вырыванием страниц. Вот так я себя и поймал на том, что утонул взглядом в снегопаде и вслушиваюсь в ее дыхание. Придя в себя я остался наедине со все теми же вопросами: “Неужели она пришла так заранее, чтобы почитать? Да и кажется, что ей нездоровится. Нет, должно быть все иначе”, но несмотря на свою простоту, возможно даже глупость и наивность, они меня беспокоили. Верно я еще тогда назвал ее Загадкой, своеобразное поэтическое чутье. Жаль только, что это чутье бесполезно в моих, как никак, но поэтических потугах.
Раз проснулся сегодня - иди.
Оставляй следы за собою потомкам.
Когда не сможешь идти - усни.
Заройся в снегу с мечтою негромкой.
Проснуться завтра рано в лугах,
С дамою твоего сердца.
Находить счастье в ее теплых очах.
Засыпать с незаконченным скерцо.
Но ты проснешься завтра один.
Неспешно умоешься весенней росою.
Почувствуй теперь, как утро горчит,
Когда она идёт впереди, не болея тобою.
Но раз проснулся - иди.
Ведь за тобой так же идут другие.
Пойми, что ты не один, и позади
В снегах засыпают любовью больные.
Вторая попытка, маятник качнулся и я стал писать о любви и смысле жизни. Такой вариант меня тоже не устраивал, я считаю, что нельзя писать о том, что не чувствуешь, ведь иначе получится жалкая копия, мелкое подражание и бездушное нечто. Возможно звучать будет красиво, но и душа это не про внешность. Наверное то было воспоминанием о прошлом. Хотя нет, вспоминать там нечего. Может быть на меня так влияет окружение, некая романтика и … Загадка? Ладно, черт с этой попыткой, уже лучше, но в стол однозначно.
К этому времени половина моего наказания оказалось позади и устоявшееся постоянство проникало в глубины сознания, одновременно вводило в ужас и наполняло спокойствием. Ночь, снегопад, моя мазня и тихие шмыгания. В глубина сознания, однако постоянству пришлось потесниться с Загадкой, настолько что я уже хотел принять на себя роль того самого мужичка и завязать разговор, спросить на прямую причины, сделать комплимент ее красоте и вкусу. Но дальше желания бежать без оглядки, мысли не пошли, ведь я так и не знал что делать после фальстарта. Не мог же я создать эту неловкую атмосферу и после радостно сидеть?
В порыве рассуждений я неосторожно, не смотря на прошлые неловкие старания, взглянул на нее. И как я раньше не замечал, моя Загадка совершенно здорова, и шмыгания никак с этим не связаны. По ее щекам, чуть поблескивая в свете фонаря бежали слезы.
Мое сердце упало в пятки, легкие сжались до размера горошины. Все это время рядом со мной сидела девушка и плакала, а я просто вслушивался в всхлипы. Все мое Я говорило, что я могу как-то успокоить ее, что я должен сказать хоть что-то. Но в то же время остатки моего сознания уже нарисовали несколько не самых радостных сценариев ее сегодняшнего появления тут и мне бы хотелось верить, что вариант с хорошей атмосферой для прочтения особо слезливой книги максимально приближен к правде. А если это не так, о чем кричало все, кроме веры, то я в этой ситуации настолько лишний даже просто тем, что оказался тут, не говоря уже о попытке что-то выяснить и помочь. Единственное, что мне оставалось, это игнорировать, по крайней мере именно этим я на самом деле и занимался, пока пытался придумать как же мне поступить. Не мог же я просто выскочить, выпалить какую-то дурость, начать говорить вслух. Да, это бы ее отвлекло, я бы потом неловко извинился, посетовал бы на мое ремесло, отпустил бы пару шуток и уже стало бы проще. На самом деле, это я сейчас такой умный и смелый, и даже если бы этот путь не был верным, он мог помочь, но это было выше моих сил. Единственное, что я мог в тот момент — это не мешать, иногда полезно поплакать, и делать свое дело.
После зимы всегда приходит весна.
Сгоревший лес прорастет под дождями.
И всякая прекратится война,
Сравнив человека с морями.
Раз прямо сейчас беда
И не видно дальше своего носа,
Убежала сквозь пальцы мечта,
Имеем ответ, не зная вопроса.
Так погорюем сегодня на славу,
Скажем все, что лежит на душе.
За каждый вдох оставим по шраму,
Пока остались чернила в карандаше.
Но обязательно наступит утро,
От потерь и разлук затупится нож
Теплое место устанет быть пусто
Даже когда-нибудь закончится ложь
Давай поверим в прекрасное завтра.
Давай улыбаться страху в лицо.
Пообещаем друг другу не забыть нашу мантру
И заточим страшную правду в кольцо.
Это была моя последняя работа в ту ночь. Я аккуратно вырвал листочек, встал со своего места и безмолвно подошел к Загадке. Ее зеленые, заплаканные и чуть удивленные глаза, показались мне настолько глубокими, что никакая моя поэзия никогда не станет такой глубокой и прекрасной. Я все еще вижу этот взгляд, когда закрываю веки. Так же безмолвно я протянул ей бумагу и доставив свое творение я ушел с вокзала.