- От, Николаша, и один ты у меня братчик остался, - сестра покойного Надюха прислонилась к плечу брата, орошая его слезами. – А кака семья была! Четыре брата у меня було, старший Григорий под расстрел пошёл за дезертирство ишо в сорок втором, второй Илья в плен попал, да и как в воду канул, таперича Андрона схоронили… Бяда, бяда…
- Не реви, Надюха, - прервал её причитания Николай, - чево реветь, все тама будем. А про Илюху-то запамятовала што-ли? Присылал же он письмо, году примерно в шиисят осьмом. А раньше ить и низзя было с заграницей переписку вести, при Сталине вопше за таки дела мог на лесоповал лет на десять загреметь лехко даже.
- Расскажи, дядька Николай, пожалуйста, - попросила молодая часть семьи.
- Да я чё, и не знаю ничё толком, вона Танька ему ответ писала, - мотнул он головой на дочь Андрона, - она ж у нас на почте работат, а Илюха письмо то на мамку написал, а где уж! Мамка с тятькой не дождалися того письма, так и думали, што погиб и косточки незнамо где лежат.
- Да и я не больно много знаю, - подхватила Татьяна, - было письмо, мол, живу в Бельгии, жена имеется, гречанка вроде бы, с Греции значица, да две дочери, а сам на заводе работает, рабочим каким-то. Всё про наших спрашивал, чё да как, он же и не знает ничего, кто живой после войны той остался, кого уж нету..
- А ты ему написала ответ-то? – зашумела молодёжь.
- А как же! отец сам диктовал, и про родителей написали, что не дождались они его весточки, и что Григорий погиб, и что отец живой с фронта вернулся, хромой, контуженный, зато вся грудь в орденах. Что живём всё также в деревне, хозяйство держим, в совхозе работаем, про детей написал, а вас внуков тогда ещё и в помине не было, - Татьяна улыбнулась своей шутке и вернулась к прежнему занятию. Она сидела перед топившейся печкой и перебирала дедовы лекарства, бумажки, рецепты, накопившиеся за время болезни, время от времени кидая ненужные в огонь.
- И ещё от него одно письмо было, он там фотокарточки прислал. Мама, где у нас альбом, серый такой, там те фотки были. Старуха зашаркала бурками, и после непродолжительных поисков альбом был принесён.
Фотографии нашлись быстро, все сгрудились возле стола, разглядывая зарубежную родню. На одной Илья, высокий мужчина в двубортном светлом костюме, стоял в обнимку с красивой темноволосой женщиной с печальными глазами, на другой в камеру улыбались две бойкие девчонки, погодки, в пёстрых летних платьях. На обороте надпись Ефимия и Степанида.
- Вон оно как, - протянул Николай, - нашу мамку Степанида звали, тятька её Стёпкой звал, а Ефимия, то бабка моя, ну и Илюхина значица, вишь как дочек назвал-то, по старинному, видно сильно скучал по родным там, на чужой сторонке.
- А девчонки те нашей породы, - разглядывая фотки, протянула Надежда, – смотрите, глаза-то наши, большие да с поволокой, и у тятьки ихнего, у Ильи таки же были.
- И что, больше не было писем? - заинтересовалась молодёжь.
- Было ещё одно, - поднимая голову от своего занятия, ответила Татьяна, года через два либо три, писала жена Ильи, Мария её звали, что Илью задавило на заводе камьоном.
- Чем, чем?
- Она же плохо русский знает, написала камьоном, мы с отцом так подумали, наверно машиной, раз задавило. А что и как произошло, непонятно было из письма. Да и письма те уж не сохранились. И мы уже больше туда писать не стали, а зачем? Дядя Илья погиб, а чужой тётке зачем нашей жизнью интересоваться.
- Судьба, - протянул Николай, откладывая в сторону фотографии.
- Судьба – судьбинушка, - подхватила, пригорюнивщись, Надежда.
- А про Григория расскажите, - попросили внуки.
- Я про те дела только со слов брательника Андрона знаю, сам то ишо мелкий был. Пусть вона Надюха рассказыват, - перевёл стрелки Николай.
- Ой, робятки, в нашей семье про то мало кто знат, хвалица нечем особо. Щас уж много времени прошло, а то молчали все, хотя старики в деревне помнят ту историю. Забрали Гришку по повестке на фронт летом сорок первово, и как в воду канул, ни письма, ни весточки какой. А по осени с комендатуры до нас пришли, весь дом и сараи прошарили, говорят, сбёг ваш Григорий, дезертировал. Ушли они несолоно хлебавши, а через недельку и сам Гришка заявился, ночью, тайком, конечно. По первости в горах скрывался, в пещере какой-то, а как снег выпал, то в деревню пришёл. Тута ево и схватили, суседи указали, забрали Гришку, говорят, расстреляли, больше ничево и не знам, - Надежда пригорюнилась, смахнув набежавшую слезу.
- Погоди, Надюха, не всё ж ты рассказала, - перебил Николай, - Андрон же на побывку как раз с фронта приходил, с Гришкой встренулся, договорилися они, што Гришка с им на фронт уйдёт, и кабы не выдали Гришку соседи, так можа они бы оба и вернулися с той войны героями. А расстреляли, али нет, то мы доподлинно до сих не знаем.
Тут в комнате раздался оглушительный взрыв, затем второй, из печки вырвался сноп искр, по полу поскакали угольки.
Надюха вытаращила глаза и заорала дурным голосом: - Караул! Убивают!
Молодёжь завизжала и бросилась врассыпную, кто под стол, кто в двери да на улицу. Николай только успел привстать, беспрерывно матерясь, бабка осела на пол, трясясь и мелко крестя рот. Татьяна, которая сидела ближе всех к печке, на карачках отползала в сторону стола.
В избе занялись занавески на печке, опомнившийся сын одним движением сорвал их, и выбросил на улицу. Сноха поднимала трясущуюся бабку, Татьяна охая, поднималась из-под стола. Молодёжь заглядывала в дверь, по дому плыл запах дыма и гари.
Николай, схватившись за грудь, сел к столу: - Танька, паршивка ты эдакая, чё в печку киданула?
- Да чё, я ничё, бумажки ненужные да отцовы лекарства, кому ж они нужны теперь?
- Ампулы были тама? Чё ж ты дура, ампулы в огонь закинула? От дурная башка! Устроила нам тут светопреставление.
Через несколько минут все постепенно успокоились, молодёжь со смешками возвратилась в избу. Взрослые приняли по соточке для успокоения нервов. В избе воцарилось приподнятое настроение, все оживились, как будто действительно избегли серьёзной опасности.
- А давай, Надюха, запевай любимую Андрона, - утерев усы, попросил Николай.
Надежда взглянула на старуху, та махнула рукой, как бы говоря, делайте, что хотите, вытерла рот платком и завела неожиданно чистым грудным голосом:
- Горит свечи огарочек, кипит недальний бой…
- Налей дружок по чарочке, по нашей фронтовой, - подхватил Николай, а за ним и Татьяна с братом и снохой.
Красивая мелодия лилась, поднимаясь всё выше и выше, туда, где, сидя на облаке и улыбаясь в усы, её слушал дед Андрон.
#жизнь и смерть #судьба