О том, что любовь творит чудеса, это каждый знает, тут ничего и объяснять не надо. Но о том, что любовь способна сгладить не только моральные, но и физические изъяны любимого человека, споры то и дело возникают.
Кто-то, увидев на улице пару, где один из супругов в инвалидной коляске, порадуется, а кто-то и фыркнет, мол, ненадолго всё это, вот схлынет любовный дурман и откроется суровая правда жизни. Наверное, бывает и так.
Но бывает и по-другому, я в этом совсем недавно убедилась лично. Сейчас и вам расскажу.
С отцом на комбайне
Старая татарка баба Зина угощает нас спелой рябиной, её натруженные руки слегка подрагивают, и некоторые ягоды, оторвавшись от кисти, словно капли крови, падают на траву.
Я почему-то вздрагиваю, сразу вспомнив тот осенний вечер, когда бабы Зинин сосед, дядя Коля Поливцев, притащил из поля, завёрнутую в промасленный пиджак, свою пятилетнюю дочку Варюшку. Из-под пиджака на траву капала кровь, и эти капли спелых ягод мгновенно напомнили мне тот вечер.
Тут же нарисовалась картинка деревенской улицы, Васька Ерохин, помчавшийся на мотоцикле в соседнюю деревню за медичкой Сашей, грузовик Кольки Малова под парами, уже готовый рвануть с места, чтобы везти Варюшку в город.
Это потом мы узнаем, что она каталась с отцом на комбайне и невзначай сунула свою ручонку в шнек, как совсем не забрало и не изуродовало крохотное тельце насмерть – чудо. Ладошку тогда Варюшке так и не спасли, ходила потом с забинтованной культяшкой.
Вскоре мы переехали, и я не узнала ничего о том, как сложилась судьба девушки-инвалида.
Баба Зина присела на корточки перед моим внуком и протянула ему ещё одну горсть ягод, исходящих спелым соком:
- Ешьте, ешьте, ягод нынче назрело допраха, да и не вовремя, жара, знать, поспособствовала. Раньше дед Семён из этих ягод вино делал, поил потом всю деревню, а теперь куда? Мне одной-то много ли надо?
Она провела своей шершавой сморщенной ладошкой по светлым волосам внука, я почувствовала, как мальчишка замер, но отстраниться не посмел.
- Заходите в дом-то, заходите, не заперто у меня… От кого запираться-то теперь, деревня пустая…
И столько тоски, столько обреченности в её голосе…
- А твой-то внук где, твой-то Ванечка, баба Зина? А соседи твои где, что-то окна у них без занавесок?
Баба Зина широко открывает калитку, пропуская нас в свою небогатую избёнку, неспешно разогревает чайник, ставит на стол тарелку с сухарями, достаёт варенье, сваренное всё из той же рябины.
Я не тороплю её с ответом, захочет – расскажет, не захочет – да и ладно, мне не очень и интересно, так спросила, чтобы поддержать этот пустячный разговор. Собрав на стол своё нехитрое угощение, баба Зина присаживается на скамейку и заводит рассказ о своих соседях, будто и не молчала целый уповод, будто и не наводила меня на сомнения:
- Поливцевы-то, говоришь? Так они к дочке уехали, к Варюшке, она теперь в большом городе живёт. Колька-то после того случая, как дочку изуродовал, попивать шибко стал, с комбайна его скинули, да уж вскоре и убирать нечего стало, развалился колхоз-то, последние работники москвичам продались. Давление у него начало шибко подниматься.
«Ванька Варюшку-то взял…»
Как-то Клавдия вернулась с работы, а он у стола валяется, инсульт. Сгоношили какую-то машинёнку да в больницу увезли, там чудом откачали. Выжил, только стал дурачок дурачком, дома одного не оставишь. Пришлось Клавдии с работы уволиться и нянчить его. Да хоть бы пить-то перестал, так нет, чуть выберется к мужикам, они тут же нальют ему ради смеха, вот он и валяется.
А прошлый год шарахнуло его во второй раз, лежачий теперь, вот дочка их и забрала, сняла им там квартирку, помогает матери за отцом ухаживать.
Платит матери за добро добром, Клавдия-то немало с ней по больницам поездила, протез всё ей хлополтала, выхлопотала, сделали, да и потом с протезами-то с этими побилась, ручонка-то у Варюшки росла. Хорошо хоть левая, правой-то всё умудряется делать, и пироги печёт, и вяжет, и мужа любит, троих уж родила…
- Да ты, смотрю, все про их семью знаешь. Перезваниваетесь по-соседски?
- А чего это по-соседски-то? Родня мы. Конечно, перезваниваемся. Внучок ведь мой, Ванька, Варюшку-то взял…
Я, не умея скрыть удивление и зная Ванину мать, мою одноклассницу Лариску, всплескиваю руками, охаю и ахаю, не представляя, как она своему единственному сыночку такую вольность позволила.
- Вот тебе и ох да ах! Мы сами с дедом немало поахали, да только кто нас слушать будет, теперь детки и родителей-то немного слушают, а тут мы. А перед дочкой-то, конечно, я виновата осталась, мол, волю дала. А какая воля, когда молодые люди полюбят друг друга. Сама, поди, помнишь…
- Как не помнить? – улыбаюсь я на ее горячий монолог.
А она вытирает уголком передника заслезившиеся глаза и продолжает:
- Приехал как-то Ванюшка-то в гости ко мне, как раз армию отслужил, вернулся и захотел нас с дедом проведать. Приехал-то в гости да тут и влюбился. Да так влюбился, что никого и городских ему на дух стало не надо, была там у него до армии-то девушка, так он ей тут же отставку дал. Бывало, сидят с Варюшкой-то на лавочке, я подойду с хитром, вроде бы рябиной угостить, вот как вас сейчас, подсяду, а он смотрит на неё сумасшедшими глазами и говорит:
- Ба, мне даже не верится, что такая девушка рядом со мной, спелая, как рябиновая гроздь…
Я не спорю и досады своей не показываю, а вернется он с гулянья, я, бывало, и спрошу у него:
- Ванюшка, ты хоть знаешь, что она инвалидка-то?
- Знаю, - отвечает, - она же не скрывает…
- Так какая уж она тебе жена с одной-то рукой?
- Ба, ну, и ты, как мать, ты-то хоть не начинай. Она и с одной рукой так меня обнимает, что другим и с двумя не обнять…
Жену не даст в обиду
Так ведь и поженились, и живут-поживают, хоть доченька-то моя, не скрою, попортила крови невесточке своей, будто ей, а не сыну жизнь прожить с ней предстояло.
Всё изъяны в ней искала, что не сделает, бывало, Варюшка, всё нехорошо. Ваня думал, что мать каждое утро к ним таскается, чтобы с двойняшками помочь, которых Варюшка родила, а она ходила непростиранными добела пелёнками трясти да у сына в шкафу недоштопанные носки выбирать.
Но всё это было до тех пор, пока Ваня не знал. А как узнал, мать тут же строго-настрого предупредил, чтобы порог их дома больше не переступала. А она разве послушает? Неделя прошла, и она опять тут как тут со своими указками.
Я ведь учила её: «Лариска, ты лучше совсем к ним не ходи, а ходишь, так помогай. Развести их хочешь?»
А она мне отвечает: «Хоть бы и развести. Здоровую себе найдет…» Дура она набитая, чего я ещё могу хорошего сказать про такую дочь. Ваня поговорил с ней ещё раз, а, поняв, что горбатого могила исправит, живо всё переиграл, подхватил свою семью, оставил город детства и уехал подальше от родителей, в город своей юности уехал, где учился.
Сначала они снимали жилье, а теперь квартиру в ипотеку купили. Лариска-то моя немало попрыгала, всё манила их обратно, мол, и ипотеку буду сама платить, только возвращайтесь, но Ваня у нас упёртый, он свою жену никому в обиду не даст, даже родной матери.
А ко мне ездят, не часто, врать не буду, но звонят, грех обидеться. Даже к себе зовут, но я не поеду, тут умирать буду, все мои тут лежат, и я тут лягу…
Дорогие читатели! Благодарю за лайки, комментарии и репосты!