Агнесс приходит в себя. Резко, словно выныривает из ледяной воды. Гортань царапает застрявший в горле крик. Она даёт ему выход. И тишина, сковавшая мир, превращается в битое стекло.
Чертовски холодно. Девушка зябко поводит плечами, выдыхает облачко пара на побелевшие руки. С трудом встаёт и поднимает с земли белесую от инея куртку.
«Надо было палатку взять», – сокрушался её спутник вчера. А потом он расстелил перед девушкой ветровку и предложил ей поспать, пока он будет дежурить.
– Макс! – проводники быстро забывают имена и лица путешественников – профессиональная деформация. Но Агнесс помнит. И пшенично-желтые глаза, и насмешливый тон, и толстовку со скалящимся Чеширом. И то, как ругался парень, отбиваясь от фанатиков в белых балахонах. – Макс! – снова кричит девушка, зная, что ответа не последует.
…
Проводники ничего не помнят. Не должны ничего помнить.
Агнесс повторяет это словно мантру. Но ей не удаётся выкинуть из головы неестественно бледное лицо Макса и аккуратную дырочку над левым ухом Чешира.
Такая же должна была остаться и в её груди. Но в последний момент один из фанатиков перехватил нож и, вместо того чтобы всадить лезвие между рёбер, ударил Агнесс рукоятью в нижнюю челюсть. Только сейчас девушка ощущает, как саднит подбородок. Проводит по нему ладонью, натыкается на подсохшую корочку.
Они не убили её. Почему?
Становится страшно. До тошноты и стискивающей виски боли. Белые ничего не делают просто так. У них всегда есть план, продуманный до мелочей. И раз они оставили её в живых – она одна из этих мелочей.
Агнесс подавляет паническую атаку. Загоняет её вглубь себя. Сжимает до точки. Говорят, так образуются чёрные дыры. Возможно, только что девушка сотворила ещё одну. И когда-нибудь она сожрёт Агнесс, а следом и весь мир. Но сейчас не до этого. Сейчас нужно дойти до приюта. Там ее выслушают и помогут. Ну или хотя бы нальют самопальный виски.