Начало
Где-то в сентябре месяце 1952 года я пришел с работы, а Клава копала картошку в огороде, было еще довольно тепло, но она была одета в старое зимнее пальто. Я говорю: «Что это ты оделась тепло?»
- Не могу, что-то зябну.
Пришли домой, она говорит: «Посмотри-ко мне в глаза, не желтые ли они?» Они были нормальные, но утром при дневном свете они были чуть-чуть желтые.
В железнодорожной больнице врач Мария Андреевна на приеме Клаву спросила о семейном положении, она рассказала. Потом говорит, что пошли ко мне мужа. Я пришел домой – Клава мне и говорит: «Тебя Мария Андреевна просила зайти». Я вечерком пошел в поликлинику. Мария Андреевна еще вела прием, я подождал, пока всех примет, а потом она открыла дверь, увидела меня и попросила зайти. Она и раньше знала меня, когда я болел ревматизмом ног, она лечила и оформляла документы на курорт, да и в поликлинику возил дрова и уголь, она хотя и не так хорошо, но знала меня.
Спросила, служил ли я, когда поженились, откуда, давно ли живете, сколько детей. Я ответил: «Два сына». Она как-то сокрушенно покачала головой вправо и влево.
Я сказал: «Может денег нужно на какое-нибудь лекарство, которое нужно купить?» Она меня поняла и сказала: «Мы получку получаем, а на лекарства денег не надо. Я на тебя надеюсь, что ты никому об этом не скажешь – родным, близким, знакомым, не только больной. Обещаешь?»
- Обещаю.
- Она помрет месяца через 4-5 и никакие лекарства и врачи не в силах вылечить, так что не расходуйся. А теперь надо ее сложить в больницу.
Я поблагодарил Марию Андреевну за прием и вышел из кабинета и был уверен, что она ошиблась.
Пришел домой и конечно первый вопрос: «Зачем вызывали?»
- Предлагает немедленно ложиться тебе в больницу и еще спрашивала, не бил ли я тебя – она у меня спрашивала.
(Между прочим, врачи и теперь едва ли точно знают, отчего получается эта болезнь – гипертрофический цирроз печени, по простонародному – перерождение печени. Печень начинает твердеть – как бы ссыхаясь и когда она ссохнется, человек помирает).
Николай ходил в садик, Шурик был дома. Шуру отправили в деревню к бабушке и дедушке, а Клаву сложили в больницу. Желтизна с глаз сошла, она шутила и смеялась. Я достаточно доставал, хотя и со слезами, сахару, водки, которые носил Клаве в больницу – по ее просьбе и просьбе однокоеечников. Конечно выпив водки с сахаром ей становилось легче – как наркотик. Потом она попросила, чтобы ее выписали.
Когда ее выписали и я привез ее домой, то она и говорит: «Сходи к Марии Андреевне и попроси у нее, чтобы меня направили в Пермь к профессору такому-то и дали направление».
Конечно не в тот день, когда ее выписали, шел такой разговор, но я пошел и попросил Марию Андреевну об этой просьбе, хотя Мария Андреевна 2 раза бывала в больнице и видела ее, но Клава почему-то не посмела попросить об этом ее сама.
Когда я изложил просьбу больной, Мария Андреевна как-то уголком губ вроде улыбнулась толи в недоумении, толи подумала, что в наше лечение больная не верит, но сказала – «Можно».
Я не знал, что у них был специальный санаторный вагон и с первым проходящим пассажирский поездом на Пермь могут прицепить этот вагон, хоть с одним больным. Она мне сказала, где стоит санитарный вагон и когда отправление.
- Приведи пораньше, там, в вагоне будет санитарка.
Мы так и сделали. Пришли пораньше, нашли санитарный вагон около товарного двора. С собой взяли тулуп, но санитарка сказала, что в вагоне есть матрасы, одеяла и так тепло в вагоне. Пришел поезд на Пермь, к нему прицепили вагон с одним больным и санитаркой.
Когда приехали в Пермь, вагон отцепили и уже по просьбе санитарки прицепили к поезду, идущему на запад. Пока санитарка сопровождала Клаву в больницу к профессору, вагон стоял. Клава сказала, что профессор принял, осмотрел и сказал, что пока мест нет, поезжай домой, будут места – вызовем, так я примерно и предполагал – что он скажет то же, что и Мария Андреевна (продолжение)
