В предыдущем тексте я попытался очертить общие идейные контуры, по которым обычно в разных культурах и эпохах понимают/изображают детство. Одни изображают "детей как взрослых", другие – "детей как (условных) детей". Первые вообще не интересуются особенностями детства, вторые - утрируют его, сводя до простых стереотипических черт. Современное же восприятие детства наследует романтизму. Каким же он видел детство и детскость?
Прежде всего нужно обратить внимание на то, что в основе романтизма глубоко ностальгическое мироощущение. Ничего подобного никогда не было в Средневековье и затем в реалистических направлениях. Классицизм создаёт свой образ Античности, но не ностальгирует по нему (разве что у некоторых авторов Ренессанса можно найти что-то вроде скрывающегося за восхищением рессентимента в адрес классиков).
Что же касается «изображения детей как детей», то это почти всегда набор условностей взрослых, условностей предельно абстрактных в духе «от-объяснений» (конструкций, которые не объясняют, а позволяют отделаться от проблемы). Такое изображение всегда поверхностно, оно конструирует объект, но не знает субъекта. Потому в таком стиле всегда есть нечто лубочное – невидящие нарисованные глаза кукол не тревожат никакой субъектностью, стоящей за ними.
Ностальгия в этом смысле – крайне интересный способ ре-конструкции прошлого. С одной стороны, это всё та же конструкция, в которой обнаруживается довольно много фантазий и домыслов автора. С другой стороны, эта конструкция претендует на презентацию не только реальности, но и ценности – всякая ностальгия вращается вокруг «утерянного сокровища» и потому не терпит скепсиса. Но чье это сокровище, как не ностальгирующего взрослого? Таким образом и возникает необычный образ c искусственно овзрослённым ребёнком, носящим на себе символы и смыслы, актуальные только взрослым.
Образ по-своему ужасный, так как напоминает сюжеты о захвате тела чужеродной сущностью. В данном случае это ценности автора, насильно включенные в изображение ребёнка. С полным безразличием к реальному материалу, что неудивительно, ведь точно также романтик ведёт себя в отношении природы (природа сама по себе – скучна, интересна же лишь как экран для изображения внутренних событий автора).
Именно поэтому на романтическом потрете мы чаще всего видим задумчивых детей с невидящим, самопогружённым взглядом, а их одежды, позы и занятия копируют взрослых (без какой-либо тени пародии). У каждого второго такой вид, что он уже Байрон, Бетховен или Уильям Тёрнер, графиня Дашкова или La Belle Dame sans Merci из поэмы Китса. Связано это ещё и с тем, что романтизм – дитя первых попыток рефлексии, секуляризации и десакрализации искусства (а точнее: резкая реакция на эти процессы, запустившая ремифологизацию, ресакрализацию). Вместе с попыткой создать миф о детстве как времени выражения истинной личности человека, сочетающего метафизическую глубину, непосредственность творчества и удовольствие, художник-романтик анализирует себя, истоки своего становления (и обращения в веру под названием «детство – лучшая пора»).
Пост-романтическая разработка такой традиции будет состоять в усилении то одной, то другой тенденции (а иногда и обеих сразу). Первая – то самое ядро, связывающее состояние детства с «золотым веком», порой неискажённой обществом искренности и почти безграничными возможностями для развития. Только у романтиков оно отчётливо артикулировано, затем его сила практически пропорциональна силе его вытеснения. Работа такого ядра хорошо видна в любой попытке приписать особый статус возрасту от 3-5 до 11-12 лет. Неважно заботитесь вы о том, чтобы чадо стало монстром в подготовке к будущим свершениям или, напротив, мямлите что-то про «ещё наработается потом» и «не крадите детство у ребёночка».
Вторая тенденция – создание слоёв защитной иронии, или даже скепсиса, обычно сохраняющих одни аспекты ценой критики других. Витков иронии и рефлексии может быть много, вплоть до того, что ребёнка рассматривают через призму научных теорий, но незаметно делая акцент на «закладывании основ личности», «склонности играть (чтобы обучаться)» или «способности понимать (которая принципиально не уступает способности взрослых)». В конечном счёте, даже разоблачение мифов можно превратить в род мифа. Открыв тревожащую субъективность детей (которую прежде экранировали культурными условностями), романтизм и постромантики предпочли увидеть в ней только зеркало для собственной души.