13 марта 2022. Папа...

Папа отслеживал все мои посты, гордился мной, переживал неудачи, радовался маленьким победам, донатил ежемесячно Колесу со своей пенсии.

7 марта я робко надеялась, что с третьего раза договорятся, я позвонила папе и спросила:

• Что ты думаешь? Договорятся?
• Нет, доченька. Преступили черту. Теперь только идти до последнего. Или они нас или мы их.

Кто - мы? Кто - они?

Эта красная линия, которая отделила “до” и “после”, разделила всех нас на “мы” и “они”. Наши друзья превратились в наших ненавистников, наши единомышленники в чуждых нам людей.

Это то, от чего я схожу с ума. В этой битве нет сторон добра и зла - это зло во многих лицах, страдания тысяч, ненависть миллионов. Остановить его можно только начав с себя, но мало кто это понимает. Мы тонем в обвинениях и злобе, в нас все больше отчаяния. Только любовь и принятие могут спасти нас, но для большинства они невозможны.

Мы родились в проклятом Донецке. Мама, папа и я. Донецк - город роз, город шахтеров, терреконов и самого вкусного в мире ягодного мороженого (до сих пор).

Но если для меня Донецк был хоть и родным, но не Родиной, то для папы он был именно ей. В 2009 мы едва уговорили его переехать из Сибири в Звенигород. Папа хотел вернуться туда, откуда уехал в 1980 на пару лет, но не смог это сделать даже через 30. Я настаивала: “Твоя семья - это мы и внуки, мы должны быть рядом, а к родителям и друзьям в Донецк можно всегда слетать. Всего 2 часа лета.” Когда-то было всего 2 часа.

Все эти годы он вспоминал, как хотел вернуться в Донецк.

“Хорошо, что ты не там, а рядом с нами, в безопасности”, - упрекали его мы.

Папа вздыхал.

Он отвечал, что его место там - с его родными и друзьями, которых бросили все. С одной стороны - объявили предателями, взяли в заложники и не признавали - с другой. Они просто жили в своём городе, в своем доме, со своими семьями и вдруг оказались во всем перед всеми виноваты. Без вины виноватыми.

Его брат сбежал из Донецка в 2014 куда-то на западную Украину, оставив проклятья всем русским. Он не вернулся даже тогда, когда его мать слегла.

Папа и мама ездили в Донецк по 2-3 раза в год. Нанимали сиделок, закупали продукты, везли деньги. Каждая поездка была равнозначна рискованной операции. Мы сверялись - что пишут, что говорят - тихо ли, громко ли, что на границе, сколько часов сейчас стоят в очереди. Даже в тихое время ехать туда было страшно. Двое суток на машине вместо двух часов на самолете. Когда-то всего 2 часов.

Бабушку со временем перевезли в частный дом престарелых, когда в очередной раз уволилась недавно нанятая сиделка.

В прошлом году, в Ковид, собрав кучу справок о том, что у них больные матери, родители снова поехали в Донецк. Без этих справок не впускали. Но папу не пустили к маме. Весь дом престарелых был на карантине. Он приехал и уехал. Напрасное преодоление. Так не случилась их последняя встреча.

Его мама уже давно ничего не слышит и не узнала, что пережила своего сына. Она также плохо понимала происходящее - ее война осталась в далеком детстве.

Когда в начале февраля началось очередное напряжение мы думали, что это очередное напряжение. Родители планировали снова поехать в Донецк в апреле и мы обсуждали закончится ли оно как это обычно бывало на Пасху и майские праздники - священные дни для обеих сторон.

• Я хочу быть там, - сказал папа, когда узнал, что в Донецке снова стреляют.
• И что бы ты там делал?
• Подавал бы снаряды.
• Ох, папа.

Папа не выдержал. Все его надежды на разрешение, на мир, оказались иллюзией. Он был рад, что Россия признала ДНР, но это был один день радости, которую разделяли с ним только те, кто прожил эти годы с теми же переживаниями, что и он.

“Это конец войны”, - сказал он. Но уже скоро стало понятно, что это только начало. Нет, не войны - "спецоперации". Ага.

И хотя мое сердце рвется на части, а душа полна скорби и боли от потери любимого человека, я очень рада, что он не увидит ее продолжения и конца.

«Этот поезд в огне и нам некуда больше бежать».