Эту историю мне рассказал мой земляк Пашка Соловьёв, когда мы тёплым осенним днём случайно встретились на вокзале. Уезжая из деревни, он попечалился:
- Худо там. Работы нет. Мужики спились совсем. Бабы от них разбежались. Что дальше с деревней будет, не представляю…
Зов земли
Сам он рано потерял родителей, доучивался в интернате, а после девятого класса уехал к тётке в Питер, там окончил среднюю школу, учился в институте и работал, женился, стал настоящим горожанином и будто забыл, что в начале-то жизненного пути у него была всё-таки деревня.
А тут вроде кто его позвал, гены, наверное, проснулись, стали чудиться терпкие запахи земли, когда сосед дядя Серёжа вспарывал своим плугом отдохнувшее за зиму поле. Так затосковал Пашка, что городское небо с овчинку показалось, не стало ни сил, ни желания ходить на работу. Запросил отпуск. Дали, странные его рассказы о хлебных нивах даже в чёрствой душе его шефа пробудили какое-то ответное чувство. И Пашка поехал!
- Ну, здравствуй, глушь моя лесная! – прокричал он, вынырнув из автобуса около тропинки, убегающей в бывшее поле.
Волнение накатывало и давило грудь до тех самых пор, пока не остановился он около заросшего бурьяном, полуразвалившегося отчего дома. Оставив у обочины свою большую дорожную сумку, он пробрался через чапыжи к окошку и заглянул внутрь.
Увидел большую русскую печь, колыхались тени, и он увидел, как около печки хлопочет мама. А вон и стол, стоит, как ни в чём не бывало, будто и не прошла добрая четверть века. За ним, за этим столом, покрытом клеёнкой когда-то собиралась вся их многочисленная родня, урчал самовар, шуршали по углам тараканы, текла неспешная деревенская жизнь.
Ему показалось странным, что рамки с многочисленными семейными фотографиями так и висят по стенам, подёрнутые тенетами, а сквозь узорный рисунок тенет пытливо смотрят на него, на Пашку, его бородатые предки. Крестьяне, которые растили овсы и клевера, пахали и лелеяли землю, которая вдруг стала никому не нужна и густо затянулась мелколесьем.
Интересно, поняли бы они своего правнука, сбежавшего в город, или сочли бы предателем и осудили по-деревенски строго?
А ведь ему, Пашке, сегодняшняя благополучная городская жизнь тоже непросто далась, вставал на ноги без помощи родителей, хорошо хоть квартиру тётка отписала, с жильём не бедствовал, но и за неё пришлось обеим с женой не один год возиться с полусумасшедшей старухой. Тоже досталось, нахлебались досыта. А традиции семейных праздников он постарался сохранить, родственники жены в его доме всегда желанные гости, и он около них не чувствует себя сиротой…
Бесполезные люди
Задумавшись, Пашка и не заметил, как напротив него остановилась седая безгодовая старуха Ховря.
- Ты что ль, Пашка? Я тебя, паршивца, сразу узнала… Чего тут делаешь? Набедокурить собрался?
- Да вот, баушка, хочу с друзьями встретиться. Кто хоть в деревне-то из наших есть?
- В деревне-то? Почитай никого, все там…
И она махнула своей заскорузлой, как осенняя земля, рукой в сторону кладбища, которое уютно примостилось на взгорке за ручьём. Пашка поёжился:
- Что? Неужели никого не осталось?
- А полезных так, почитай, никого… Тунеядцы так эти ишшо есть…
- Как ты недобро о них. Кто такие?
- Так Ивашка с Генашкой, живут, как сорняки, никому ненужные…
- И где они? Увидеться хотелось бы…
- Так сейчас кликну, живо прискачут…
И она засеменила вдоль заросшей бурьяном деревенской улицы, а вскоре и совсем скрылась в почти непроходимых зарослях.
Осенний день догорел и погас, розовая полоска, которая ещё некоторое время змеилась над лесом, начала тоже истончаться и таять. В домах вспыхивали редкие огоньки, кое-где надрывно взвывали собаки. Постепенно наступила тишина.
Пашка начал было уже беспокоиться о том, что засветло не позаботился о ночлеге, но тут у колодца звякнули вёдра и молодой задорный голос прокричал в темноту:
- Городской гость, не хотите ли у нас поужинать?
- А ты чья?- отозвался Пашка.
- Я-то? Мамкина…
- А мамка кто?
- Так сестра твоя двоюродная, Катерина.
Пашка хорошо помнил Катерину, хоть и была она ещё малолеткой, когда он уехал в город. Он поднялся и пошёл на голос. Девчушка махнула рукой, приглашая его идти за собой и, подхватив вёдра засеменила по тропинке.
Катерина жила в добротном щитовом доме на самом краю деревни, работала и продавцом, и почтальоном в одном лице, завершая жизнь этой некогда многолюдной красивой деревни. Брату обрадовалась, усадила за стол, накормила нехитрым ужином. Не успел Пашка ещё и из-за стола вылезти, как по крылечку простучали каблуки, и дверь широко распахнулась.
- Куда, куда тебя чёрт несёт? Не дам вина без денег, сказала же, не дам, куда прёшь? – закричала Катерина, пытаясь закрыть своим пышным телом дверной проем.
Но Пашка уже поднялся навстречу школьному товарищу Ивашке Портнову и, отодвинув Катерину к стене, протянул руки. Они обнялись, и Пашка носом почувствовал весь аромат теперешней Ивашкиной жизни. Чтобы не злить хозяйку, они вышли на крылечко, закурили, не умея начать прежний дружеский разговор. Чтобы нарушить неловкое молчание, Пашка сказал, будто спохватившись:
- У меня же мясо на шашлыки, и шампура, и пиво… Айда на реку!
При упоминании о пиве Ивашка жадно сглотнул слюну.
- Говорят, Генашка здесь, позвать бы…, - предложил Пашка.
- Не-е-е, не надо, самим мало будет, если токо тебе Катька ещё продаст…
- Там решим, зови!
Не стало работы, не стало и счастья
Ивашка побежал вдоль деревни, а Пашка, подхватив сумку с пивом, начал спускаться к реке, берег которой узорно выгнулся, огибая деревню полукругом. Разложив на клеёнке привезённую провизию, Пашка спохватился:
- Ёшкин кот, я же никакой кастрюльки не взял, и приправы нету, вот дурак, а наманил мужиков на шашлыки… Не идти же к Катерине на поклон, не хочется нарываться на грубость…
Подумав, он достал двухлитровую бутыль живого пенистого пива и отвернул пробку. Подумав, отлил часть прямо на землю, отрезал у бутылки горлышко и начал складывать в неё растерзанное на куски мясо. Разжёг костер.
А вскоре к костру подошли и приятели. У Генашки через всю щеку красовался огромный бордовый синяк, отчего один глаз припух, как у китайца. Он явно стеснялся этого и то и дело прикрывал щеку воротником куртки.
- И где шашлыки? – спросил, озираясь по сторонам, Ивашка.
- Будут. Попозже. Мясо маринуется. Нате вот пока…
И он кинул на траву ещё две бутылки с пивом. На время воцарилась тишина, а потом Генашка с издёвкой произнёс:
- Кучеряво живёшь, городской…
- Ну, ты чего? – остановил его Ивашка. – Не заводись! Не видишь, человек угощает…
- Угощает? Было время, и я угощал. После посевной всю бригаду угощал, когда мне медаль «За трудовую доблесть» дали. А теперь, где эта доблесть? И кому я нужен теперь? Тамарка и та от меня в город сбежала, и дочурку с собой забрала.
А у нас любовь была, ты знаешь, городской, какая у нас с ней любовь была? Она у меня была чистенькая девочка, я за ней не один год ходил. Выходил. Женился. Руки у неё были золотые. Столько по дому всего умела… А красавица! Но всё полетело в нашей жизни, когда колхоз приказал долго жить. Не стало работы, не стало и счастья…
Революцию надо делать, ты слышишь, городской, скажи там своим пролетариям… Чего? Не будете делать революцию? Вам и так хорошо? А нам? Как нам жить? Вот сейчас нас с Ивашкой старухи кормят, мы им то дрова, то воду, а умрут последние старухи, тогда что?
Он приближался к Пашке всё ближе и ближе, и казалось, что ещё минута и схватит за воротки…
«Еще не хватало разодраться, - подумал Пашка, - не за этим приехал…»
- Эй, мужики, тащите кирпичи, будем шашлыки жарить…
- А у тебя к шашлыкам-то есть? – поинтересовался Ивашка.
- Да есть, есть, ты не переживай, до утра нам хватит, а утром к Катерине сходим…
От такой перспективы Ивашка даже зажмурился, жарко потёр ладонь о ладонь и скачками, высоко выкидывая длинные и худые, как жерди, ноги побежал в гору, а Генашка неожиданно сник, будто выпустил долго копившийся пар и, свернувшись калачиком, прилег у костра.
Вскоре раздалось его похрюкивание и посвистывание, нарушающее покой этой благословенной ночи.
Дорогие читатели! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!