«Чужой ребенок». Опубликовано 22 апреля 2018 года.
Калужский драмтеатр показал премьеру спектакля «Чужой ребенок» по одноименной пьесе Василия Шкваркина в постановке главного режиссера театра Владимира Хрущева.
Смех умолкает, когда эхо не отвечает.
Жюльен де Фалкенаре.
Театральная комедия – это когда смешно. Желательно, чтобы смешно было не только создателям спектакля, но и зрителям. На премьерных спектаклях оживление зала наблюдалось лишь считанное количество раз. Причин, на мой взгляд, несколько.
Газетный фельетон
Василий Шкваркин написал «Чужого ребенка» в начале 30-х годов прошлого века. Незатейливая история с прямолинейными, почти ходульными персонажами (или, если хотите персонажами комедии дель арте) рассчитана была на мировосприятие, на каноны смешного того времени. Это типичная комедия положений с элементами быта и шуточками, схожими с «гегами» из кинофильма «Веселые ребята». Но, как говорится: бисер помельче… Тогда, в эпоху энтузиазма строителей коммунизма, история про мифического чужого ребенка и обличения мещанства обывателей, рассказанная легко и без глубины, была востребована и, вероятно, смешна.
«Чужой ребенок» явно не относится к шедеврам мировой комедии. Желание рассказать эту историю в XXI веке без изменений, априори, приведет к провалу. Жизнь изменилась до неузнаваемости, как и способ мышления людей, их восприятие юмора. Ставить спектакль по пьесе «на злобу дня» тридцатых годов без переосмысления её, без оригинального режиссерского «хода», открывающего нам актуальность этой истории сегодня – это, по крайней мере, несерьезно.
Комедия – жанр трудоёмкий и опасный для её создателей. Заставить зрителя смеяться гораздо сложнее, нежели утопить в слезах зал. Заставить смеяться над почти газетным фельетоном почти столетней давности – занятие почти бесперспективное.
Эмоциональное рукотворчество
Жест на сцене – оружие обоюдоострое. Он может «срубить наповал» зрителя, а может и «поранить» самого актера. Бесконечно вертящаяся «мельница» рук персонажей «Чужого ребенка» утомляет. Страдать руками, быть может, было модно тогда, в тридцатых годах, но нынче это уже не смешно. Можно допустить, что режиссер специально использует этот прием, для того, чтобы окунуть зрителя в атмосферу театра того времени. Но в этом случае очень важна точность подачи, узнаваемость пластики актеров времен Любови Орловой, точность речевой интонации, костюмов, декораций. Этого, увы, нет. На сцене всё «приблизительно». Этакий эпохальный унисекс. Действо вне времени. А когда мы не понимаем время, о котором нам рассказывают, мы не можем и окунуться в ту атмосферу, нам сложно начать переживать или смеяться от увиденного.
Кстати, о неточности и приблизительности. В спектакле есть сцена, где персонажи представляют себе свадьбу с беременной главной героиней. У актеров появляются гипертрофированные кавказские усы, они танцуют нечто наподобие лезгинки. Чтобы вывести действие из «режима» воображения, режиссер заставляет актеров двигаться задом наперед, как будто кинопленку запустили в обратном направлении. Интересная находка. Однако её исполнение убивает всю прелесть задуманного. Филигранная точность движений рук, ног, тел персонажей в этой сцене архиважны. Только она, вкупе с каким-нибудь «крупным планом» - жестом или движением, оказывающимся гиперсмешным в этом обратном движении – сможет сделать находку украшением всего спектакля. Не получилось. Всё очень скомкано и неряшливо.
Две Мани – два спектакля
Спектакль «Чужой ребенок» на сцене калужского драмтеатра идет двумя актерскими составами. В одном главную героиню, Маню, играет Зоя Останина (актрису зритель уже видел в спектакле «Близкие друзья»), в другом актриса Ирина Жёлтикова. Я не могу вспомнить, чтобы на калужской сцене спектакль столь сильно зависел от того, кто в данный вечер играет главную роль. Нет, дело не в «хорошо – плохо». В зависимости от того, кто на сцене, мы видим два совершенно разных спектакля.
Зоя Останина в роли Мани – это сумасшедший темп, бешеная энергетика, яркость эмоций, нарочитая ходульность жестов. На сцене, особенно в начале спектакля, этакий вентилятор, который нечаянно подключили к высокому напряжению. Не сразу становится понятным, а кто она собственно, что делает, чего хочет. Скорость, с которой актриса говорит текст, не позволяет понять, что происходит. Речевые котурны не дают заглянуть внутрь героини. Получается этакий театр представления несущийся во весь дух. При этом явного отторжения, неприятия такой Мани не возникает. «Почему вы такие не яркие?» - спрашивает она у родителей. Эта фраза оправдывает психофизическое состояние героини. Возможно, такой подход к роли может существовать.
Маня Зои Останиной тянет за собой всех остальных персонажей. Спектакль в этом составе получается неким подобием комикса, быстро меняющихся картинок. Своей скоростью они развлекают. Но не смешат.
Героиня в исполнении Ирины Жёлтиковой иная, более осмысленная. Понятно её первое появление в спектакле – девушка умылась и учит роль. Актриса сразу вводит зрителя в предлагаемые обстоятельства, мы уже не отвлекаемся, пытаясь понять – что происходит, но начинаем следить за перипетиями этой неглубокой и незатейливой истории. Обретает милый житейский колорит и сцена с родителями, когда Маня Жёлтиковой пробует вплести свою роль в собственную жизнь, чтобы точнее понять чувства героини, которую Мане необходимо сыграть. Сразу становятся «живыми», узнаваемыми родители Мани (отец – Сергей Петрович Караулов, засл. артист России Михаил Кузнецов и мать – Ольга Павловна, засл. артистка России Людмила Парфирова). Спектакль катится другой, более понятной, дорогой. Однако, живость и понятность эмоций персонажей в этом случае, ярче и отчетливее выявляет формальность сюжета, всё ту «газетную фельетонщину» прошлого века. И вновь, смешнее не становится.
Раскачалась береза кудрявая
Пытаясь выяснить, что же все-таки так привлекает режиссеров к истории Василия Шкваркина, я решил посмотреть, как в других театрах ставили эту пьесу. Фотографии постановок от Красноярска до Курска меня несколько обескуражили. Везде одни и те же березы и беседка. Последняя правда «путешествует»: то в центре сцены как в калужском варианте, то ближе к одной из кулис. Художник спектакля, Елена Сорочайкина, видимо решила не выбиваться из общего строя. Та же беседка, те же березы, неизменные белые девушка с веслом и пионер с горном, плетеная мебель. Трудно, право, придумать оправдание этой удивительной схожести решений.
Попытка поставить спектакль «для кассы» для главного режиссера театра Владимира Хрущева стала, увы, тем же «пионером с горном», «кудрявой березой» формального подхода. Тут нюанс ещё в том, что калужский зритель хоть и самый лучший в мире, как неоднократно говорил и говорит директор театра Александр Кривовичев, однако зритель этот воспитан постановками прошлых лет. Не учитывать этого нельзя. «Для кассы» в Калуге не означает стандартный набор проверенных на сценах провинциальных театров России, приемов. Калуга – особый театральный мир. Войти в него с наскока очень сложно.
Владимир Андреев.
Фото из группы драмтеатра в соцсетях.