Я стоял на Итальянской улице, возле театра, прислонившись к стене, и курил. Было холодно. Люди проходили мимо и не обращали на меня внимания. Некоторые заходили внутрь. Что сегодня ставили я не знал, да и мне было все равно. Я достал из кармана пальто книжку, руки немели. Это был “Молох” Куприна. Привычка носить с собой какую-нибудь литературу - помогает отвлечься. Стивен Кинг советовал читать всегда и везде. В метро, в очереди, всегда, когда намечается простой - открывай книгу и читай. Буквы прыгали по странице туда-сюда. Пришлось напрячься чтобы слова выстроились в предложение. Сегодня я выполз из кровати только после полудня, сходил в душ. Голова гудела как пароходный гудок, меня мутило и тошнило. С трудом заставил себя поесть. В этом деле голодать никак нельзя. Самое мерзкое в похмелье было то, что еще до того как открыть глаза, я начинал себя ненавидеть. Я уже перестал задавать себе ненужные вопросы из разряда “зачем оно было надо”, “ну почему опять”, и “какого хрена ты творишь, Сашок”. Я просто начинал себя ненавидеть и вполголоса ругать. От чая становилось только хуже, аспирин не помогал. Я собрался и поехал к театру. На то место, где мы всегда с ней встречались. На наше место.
Я перечитывал один и тот же абзац несколько раз, но буквы никак не хотели оседать у меня в голове. Это меня раздражало. Пепел падал на рукав пальто, оставляя светло-серые пятна. Вот он я с книжкой в руках, красной рожей, возле театра - хренов интеллигент. Я даже улыбнулся.
- Что читаешь? - я не заметил, как она подошла.
- Куприна… ищу поддержки и сочувствия в лице несчастного героя. Он как раз отказался от морфия, увидел этот гнусный мир таким, какой он есть и его все бесит. - сказал я.
- Ну-ну. - сказала она и улыбнулась.
Я выкинул окурок, мы обнялись и пошли в бар на другой стороне улице. Она была в бежевом свитере, длинной юбке свободного кроя с несколькими оттенками зеленого и черных ботинках на толстой подошве. На шее был повязан шелковый платок в цвет юбки. Красивая. Взрослая изящная женщина. Моя бывшая жена. Подошла официантка, Оля заказала бокал стаута на кране, салат с морепродуктами. Я тоже взял темное пиво и порцию гренок с чесноком.
- Как мальчишки? Я вчера не звонил, забегался. - сказал я.
- Ты звонил. Ночью. - сказала она. - Мальчики хорошо, передают тебе привет, скучают.
- Извини… - начал я.
Она молча смотрела на меня. Нет, никакой обиды или раздражения в ее взгляде не было. Может в нем не было ничего, а, может, щепотка тоски и жалости. Принесли пиво. Мы чокнулись и я сделал большой, жадный глоток. Легче не становилось. Даже на месте спокойно не сиделось, я ерзал на стуле, пытаясь найти наименее болезненное положение.
- Давайте на этих выходных сходим в парк? Все вместе. Или я возьму пацанов, а вы побудете вдвоем, отдохнете. - сказал я и поиграл бровями. Она улыбнулась.
- Обязательно! - сказала она.
Мы снова чокнулись, мой бокал опустел и я заказал еще один. Ну когда же начнет отпускать? Обязательно наступит момент, когда вчерашнее отступит, а сегодняшнее еще не настанет. Тут самое главное не промахнуться. Можно перелезть через забор, а можно остаться на нем, подвешенным за штаны.
- У тебя лицо красное, ты следишь за давлением? - спросила она.
- За давлением бесполезного общественного мнения? Давлением светлого прошлого и упущенного будущего? Или давлением музыки в моих сосудах, которое равно примерно ноль к нулю?
Зачем я огрызнулся? Она сделала вид, что не заметила. Она всегда мудро относилась к моим рефлексическим заскокам и тактично сглаживала углы, могла меня успокоить и приободрить. До поры, конечно, до времени.
- Ты пьешь таблетки? - сказала она спокойно.
- Ты хочешь сказать, пью ли я в принципе? А твой все бегает и никак не прибежит? - сказал я.
- Бегает. - сказала она.
Мы замолчали. Она ела салат и растягивала свой бокал пива. Я заказал третий. Да что со мной! Откуда эта злость. Я понимаю, что так нельзя, но ничего не могу с собой поделать. Какой расчет? Обидеть ее? Идиот! Сам же ее отпустил. Не мог дать ей того, что ей было нужно, то, что она по-настоящему заслуживает. Она бы осталась, терпела бы все мои выходки, всю мою темноту и непотребность. Продолжала бы попытки вытащить меня из этой пустоты. Она всегда понимала, что я жил своей музыкой и, когда музыка оставила меня, это было равносильно гибели. Умер композитор во мне, умер и я сам как человек. Это не та судьба, которой я хотел для нее и мальчиков. Люди должны быть счастливы, а как можно найти счастье, если у тебя на теле огромная язва. Она кровоточит, болит, смердит и не дает покоя. Ты лечишь ее, обрабатываешь, прикладываешь мази, терпишь уколы антибиотиков, пытаешься спрятать ее от людей. Время идет, но консервативное лечение, несмотря на все усилия, не приносит результата. “Видишь гной - выпусти его” - такое, кажется, выражение используют хирурги. Они…она не была счастлива со мной и вряд ли бы что-то изменилось со временем. Я наверное так и не понял, что это: настоящая любовь или моя слабость. Может я люблю больше себя? Эдакий латентный эгоист. Неееееет, себя я могу только ненавидеть. Искренне, до безумства, до изнеможения я люблю только музыку. Да и эта любовь оказалась горька и безответна.
- Ох, родная моя! Ты знаешь, что все сейчас остервенело увлекаются здоровым образом жизни. Правильное питание, спорт, все дела… Это конечно замечательно! Но в мире почти не осталось смешных, толстых, пьющих мужиков! Я просто поддерживаю равновесие в природе. - я примиряюще поднял бокал. Мы выпили.
- Ты пишешь, что-нибудь? Ты обещал мне написать самую красивую мелодию в мире когда-то. - сказала она и снова улыбнулась. Это был удар хороший.
- Ну нет, я решил бросить это неблагодарное ремесло! А самую красивую композицию в мире для тебя я уже написал. Только тебе она не понравилась… - сказал я.
Мы ели. Поговорили о погоде и делах насущных, работе и растущих ценах. А потом она меня убила.
- Саша, мы уезжаем. - сказала она негромко.
- У тебя отпуск? Куда поедете в этот раз?
- Мы совсем уезжаем.
- Как совсем уезжаете?
- Мы должны на неделе сходить к юристу, чтобы ты подписал бумаги по мальчикам. Без этого не уехать. Мы все решили, понимаешь? Подожди. Ты не переживай, еще неделю-две мы здесь, заканчиваем дела. Ты сможешь приезжать. Мы не так далеко, как кажется. Мальчикам будет хорошо там, понимаешь? Мы не можем оставаться. Извини, что не сказала раньше, мы только вчера определились конкретно. Сейчас время такое…непростое…понимаешь? - сказала она.
- Понимаю. - выдавил я осипшим голосом. Хотя, если честно, я ни черта не понимаю.
В голове зазвенело. Одновременно в ушах било галопом пульса БАМ-БАМ-БАМ-БАМ! Бар закрутился вокруг меня или это я закрутился вокруг бара. Кажется звон в голове должен перерасти в скрипичную мелодию, меня вынесет волной этой мелодии на улицу и пронесет над людьми, над домами, мостами, каналами, спорами, пьяницами, любовниками, галереями, портами, дорогами… К дому, где я должен очнуться в своей кровати, ведь что это, если не дурной похмельный сон…
- Сашка, - она взяла мою ладонь в свои. - Надо было это как-то тебе сказать. Поэтому мы здесь вдвоем. Ты сегодня обдумай все спокойно, перевари. Завтра давай встретимся с мальчишками, сходим в парк, вы поговорите. Ты должен нас понять. - она тихо плакала.
- Понимаю. - сказал я голосом мертвеца. Если б голова моя была ясна, она тот час бы взорвалась или сердце мое остановилось. Я дышал через раз и внутри горело. Будто весь воздух из бара заменили на сажу и дым.
- Там…там пианино в углу зала…давай я тебе сыграю. - сказал я после долгой паузы.
- Не надо, Саша. Я пойду. Давай завтра созвонимся и все обсудим еще раз. - сказала она. Встала и поцеловала меня в макушку.
Я подал ей пальто. Мы вышли на улицу, я закурил.
- Значит до завтра? Я позвоню. Береги себя, пожалуйста. - сказала она и ушла.
Хорошо бы начался дождь и снег или земля под моими ногами разверзлась и пропади я пропадом. Я вернулся в бар, заказал три Егермейстера в ледяных рюмках и еще бокал пива. Выпил. Подошел к пианино. Прикоснулся к клавишам. Я уже написал самую красивую мелодию…только она тебе не понравилась.