Часть 1
21 октября 1939 года
«Когда меня вызвали в Москву, то моим новым провожатым (и тайным соглядатаем!) стал офицер НКВД, предложивший называть его «товарищем Кузнецовым». Я не спорил, поинтересовался только, куда делся Томек Войцеховский. «Товарищ Кузнецов» сказал, что тот переведен на другую работу.
Спрашивать, на какую именно, я, разумеется, не стал – НКВД все-таки. Организация серьезная.
В Европе сочиняют много нелепых выдумок о «деспоте Сталине» и «кровавой ЧК», обыватели им верят, пугаются, а думать не хотят.
О, как европейцы не любят мыслить! Я их понимаю – под лживые сказочки так уютно дремать, пищеварить или подстригать газоны. Когда человек думает, он переваривает не еду, а сведения об окружающем его мире и обществе, и если они правдивы, эти сведения, то поневоле придешь к печальным выводам. А стоит ли?
Никто в Европе не понимает и не хочет понимать истинные побуждения русских, их вождей и простой народ. Капитализм для «товарищей» – это дрянное прошлое, а светлое будущее они связывают с коммунизмом, где «от каждого по способностям, каждому по потребностям».
Это великая советская мечта, она противостоит «прогнившим» мещанским идеалам Европы и Америки, и эту мечту надо защищать от «империалистов и троцкистов», чем и занимается НКВД. Да, порой выходит жестко, жестоко даже, а как иначе-то?
Идет борьба, время от времени переходящая в реальные бои, и здесь, в СССР, все это находит полное понимание. Я не замечал на улицах какого-то страха, угнетенности, подозрительных взглядов – люди как люди.
Когда товарищ Кузнецов объявил, что мы едем в Москву, я, признаться, обрадовался. Хотя опасения тоже наличествовали – меня ждала встреча с наркомом Лаврентием Берия. Правда, это даже льстило: моими скромными талантами интересовался, по сути, второй по значимости человек в Советском Союзе.
Товарищ Кузнецов… Забавно, что я даже для себя продолжаю так называть этого человека, хотя знаю его настоящую фамилию.
Тут даже не стремление мое к неразглашению чужой тайны, хотя и это тоже есть, а простое неприятие того дешевого превосходства, которым я грешил в юности. Меня, помнится, всего так и распирало от желания выболтать тайны окружающих, которые они прятали в мыслях, не ведая, что те были открыты для меня.
Но это мелко и недостойно.
Часть 2
Так вот, товарищ Кузнецов посоветовал мне хорошенько выспаться, поскольку Берия сможет принять нас только ночью.
Я удивился: «Почему ночью?» – и мне объяснили, что видные деятели СССР настолько занятые люди, что работают и днем, и ночью. Понятно, что спорить я не стал…
Во втором часу ночи мы выехали в Москву, на Малую Никитскую. Охрана пропустила нас в дом.
Там был накрыт стол. Признаться, я впервые в жизни ужинал ночью. Как раз к ужину и вышел нарком Берия.
Кого-то он пугал, кто-то его ненавидел, но лично у меня Лаврентий Павлович вызвал симпатию. Наверное, прежде всего своим полным соответствием занимаемому посту – Берия быстро и точно понимал суть проблемы и сразу прикидывал варианты ее решения. Сильный, властный, жесткий человек – именно такой и нужен на его должности.
За столом мы сидели втроем: я, нарком и товарищ Кузнецов. Поодаль дожидались официанты, оба с заметной выправкой.
Лаврентий Павлович спросил, понравилась ли мне Москва, и я честно признался, что да. В Берлине сейчас страшно и опасно, в Париже царит нервозность и разнузданность, а вот Москва пленяет некоей спокойной державностью и размеренностью.
«А кого вы знаете в Париже и Берлине из тех, – нарком повертел пальцами в воздухе, – кто обитает в высших сферах?»
Я назвал Пилсудского, Хелльсдорфа, Канариса, и Берия оживился.
«Вы, товарищ Мессинг, можете внушить что угодно кому угодно?» – спросил он.
«Почти все и почти всем, – честно ответил я. – Некоторые люди обладают устойчивостью к гипнозу».
«Тогда заставьте наших официантов сплясать вальс!»
Наверное, если бы о том же самом просил Цанава, у меня могло бы ничего не получиться, но к Берия я не испытывал боязни.
Заставить официантов, наверняка каких-нибудь сержантов НКВД, танцевать было не сложно: дисциплинированные, вымуштрованные, они легко подчинились моей воле. Правда, вальсировали они очень неуклюже, с подлинно медвежьей грацией.
«Достаточно!» – решил нарком.
Я тут же «снял заклятье» – сержанты остановились, несколько обалдело поводя головами, а на лицах у них застыло одно выражение: «Чего это было-то?»
Вызвав адьютанта, который дежурил за дверью, Лаврентий Павлович приказал ему что-то, я так и не понял, что именно, а потом обернулся ко мне и сказал с приятной улыбкой:
«Попробуйте выйти в одиночку на улицу, а потом вернитесь обратно!»
Мне, признаться, стало смешно, но я не подал виду. Такая простенькая проверка меня позабавила. Пилсудский в свое время тоже полагал, что живет в неприступной крепости, вход в которую недоступен. Владыки мира сего не понимают, что их охраняют обычные смертные. Более того, стражи и вообще солдаты, привыкшие подчиняться, легче всего поддаются внушению. Лишь немногие полководцы, способные отстаивать свою точку зрения перед государями или президентами, будут сопротивляться, поскольку обладают сильной тренированной волей.
Короче говоря, я встал из-за стола и вышел в коридор. Спустился вниз, во двор, потом на улицу, где и закурил. Охранников хватало. Одних я принуждал просто не видеть меня, другим внушал, что мимо них проходит сам нарком, – и те вытягивались во фрунт.
Обернувшись к окнам, я заметил, как Берия машет мне, и я вернулся в гостиную.
«Как вы это сделали? – воскликнул Лаврентий Павлович. – Я же предупредил, чтобы охрана усилила бдительность!»
Я лишь скромно улыбнулся…
Немного подождав, Лаврентий Павлович приказал адьютанту принести какой-нибудь документ на немецком, тот сходил и принес большой, плотный конверт.
Я огладил его пальцами, едва касаясь подушечками бумаги. Там, где были примятости, текст ощущался лучше.
«Здесь сводка по грузообороту Данцигского порта за 1939 год», – сообщил я.
«Как вам это удается?» – осведомился Берия.
«Не знаю», – развел я руками.
«Хм… А чем вы собираетесь заниматься в Советском Союзе?»
«Я хотел бы продолжить то, что делал и в Польше, – выступать с опытами».
«Хм… Думаю вашим способностям можно найти и лучшее применение».
Передо мною промелькнули длинные коридоры присутствий, скучные кабинеты, ворох документов с гостайнами…
«Спасибо, – сказал я, – но мне бы хотелось выступать».
Лаврентий Павлович понимающе кивнул, безо всякого раздражения в мыслях, без малейшей досады, и сказал деловито:
«Хорошо, если вы хотите выступать, то возвращайтесь в Брест и начинайте».
Так прошла моя первая встреча с этим всесильным наркомом.
