В дому было не так уж и холодно, но Старику захотелось истопить печь.
Рано, прямо с утра, под скрип старинных матрасных пружин, с коих опустил неуклюже затекшие за ночь, непослушные уж ноги в обрезки изношенных чесонок, задумал:
-Пойду да принесу дров. Так печного теплого духу хочется!
Вышел на крыльцо. В высоком сухом чуть подкрашенном поздним рассветом небе сначала услышал, а потом и разглядел журавлиный клин. От резких прощальных птичьих вскриков защемило сердце, глаза застило.
Дойдя до кадки, зачерпнул пригоршню холодной воды, швыркнул в лицо и утер глаза и бороду жесткой ладонью. Печально, но хорошо и довольно стало на душе у Старика.
Занес в дом дров, свалил у печи. Возился долго, раскрывая под, налаживая в него старые пожелтевшие газетные листы, оставшиеся с прошлой зимы сухие звонкие лучины, несколько тонких полешек. Поднес спичку.
Нетопленая с лета печь чихнула, обдав Старика облаком холодного еще дыма, потом полно вздохнула трубой и раздула в своем нутру огонь.
Человек сидел против печи, подбрасывал поленья, огня заслонкой не закрывал, все смотрел и смотрел в него... Даже дум никаких не думалось Старику в это время, упивался просто он и наполнялся живительным теплом и светом своего очага, набирался сил на новую длинную одинокую зиму вдовца.
Встал, подошел к висевшему на стене, рядом с его, портрету вечно молодой красавицы, отер его линялым рукавом от невидимый пыли:
-Вот, Лизонька, сорок восьмую зиму без тебя починаю, журавлей проводил, печь затопил. Все как всегда, красавица моя! - и пошел в сени за старым закопченным чайником, в котором кипятил воду в печи.
Надежда.