Весна уже почти бесповоротно,
Все захватила, смяла грязный снег,
На крыше он лежит еще так плотно,
Прикрыв собою местный мой ночлег.
Уже. наверное, час ночи, мне не спится,
Я за столом обшарпанным сижу,
Мне никуда не нужно торопиться,
Я и за новостями не слежу.
Свет лампы керосиновой тенями,
Играет прихотливо на стене,
Далек я от того, что вечно с нами,
От суеты и страхов в стороне.
Мой ноутбук еще немного дышит,
Свет вырубили нам еще с утра,
А телефона уж давно никто не слышит,
Забыл я зарядить его вчера.
Давно остыл мой крепкий чай в стакане,
В клавиатуру тыкаю с ленцой,
Пишу стихи, а смысл, как в тумане,
Никак не вырулю я к строчке концевой.
Собаки лают где-то за забором.
Видать кого-то носит по ночам,
Трещат в печи дровишки, с разговором,
Подобно человеческим речам.
Минуты тянутся, все дольше я моргаю,
Все тяжелее гири липких век,
Рукою своей шее помогаю,
Держать тяжелый головы сусек.
Вдруг, скрипнув, дверь входная отворилась,
Слегка задуло слабым сквозняком,
Пара фигур в круг света заявилась,
И встала у меняя перед столом.
Один высокий, а другой пониже,
Один красавчик, а второй брутал,
Когда же подошли немного ближе,
Я аж от удивления привстал.
Такого не увидишь в Интернете,
Неужто сплю и это снится мне,
Ведь их портреты в школьном кабинете,
Висели на покрашенной стене.
Вот это да! Есенин с Маяковским,
Решили вдруг, зачем-то посетить,
Наверное, пришли они по- свойски,
Поэзии секреты осветить.
И проглотив внезапный в горле спазм,
Я «Доброй ночи!» вежливо сказал,
«Польщен безмерно, и чему обязан?»,
И место за столом им указал.
Они уселись, Маяковский беспардонно,
Рукой нырнул своей в карман плаща,
Бутыль оттуда вынул самогона,
И вяленого жирного леща.
Есенин же сказал мне «Вот решили
Вас посетить сегодня в этот час,
Мы слышали стихами вы грешили,
И вот пришли, чтобы наставить вас»
Конечно, это было очень странно,
Но я себя спокойно так повел,
И три граненых фирменных стакана,
Бестрепетно поставил я на стол.
По полстакана Маяковский плюхнул,
Стакан чуть на весу он покачал,
Не чокаясь, поднял его и ухнул,
«Будьте здоровы!» даже пробурчав,
Есенин же довольно деликатно,
Мизинец оттопырив наотлет,
Сказав лишь мне «Очень приятно!»
И пьет, как поцелуй воздушный шлет.
Я тоже опрокинул и заметил :
«А самогон у вас совсем неплох»
А Маяковский, подмигнув, ответил:
«Конечно, его гонит сам Ван Гог»,
Потом вторую для завязки разговора.
И вижу – потихоньку понеслась,
Он сдвинул брови с видом прокурора,
И речь его водою полилась:
«Ну как вы пишите? Мне не хватает злости.
Где страсть и ярость классовой борьбы?
Стенанья и страданья свои бросьте,
Хозяевами став своей судьбы!»
Вскочил он как шальной из-за стола,
И, словно, перед ним была эстрада,
Он крикнул мне из-за угла:
«Смотри скорей, как надо!»
«Вам, о страданьях под нос бормочущим,
Я стихом своим камнепадом грохочущим,
Взметну на дыбы культуру старую.
Руку ей протянув миллионопалую!»
«Ну, примерно вот так вот нужно писать,»
Сказал Маяковский уверенно,
«Рифмы в строки можешь бросать,
Как хочешь, а не размеренно,
Забивай гвозди своих стихов ,
Прямо в мозг обывателю,
И тогда, не замечая твоих грехов,
Будут чтить обязательно!»
Есенин же ему на это,
Негромко так, но твердо отвечал:
«Не в громыханье суть поэта,
А в том, чтоб чаще замечал,
Как в чистом поле колос зреет,
Как пастушок пасет козу,
Как солнышко телегу греет,
В которой сено я везу.
Да, раньше времена бывали,
При власти прошлой, при другой,
Что даже в школе задавали,
Твои стихи, друг дорогой!
А нынче все формат сменился,
Мои на музыку кладут,
И как бы ты не кипятился,
Признай, что их сейчас поют»
Но тот никак не соглашался,
И долго бас его гремел,
Он искренно так возмущался,
Что я с ним спорить не посмел.
Но время шло, уже серело,
Петух уж скоро заорет,
Бутыль, конечно, опустела,
И надо двигаться вперед.
Пора, пожалуй, попрощаться,
Друзьям уже идут за дверь,
Теперь им нужно возвращаться,
Туда, ну, где они теперь.
Я проводил их до порога,
Они, шатало их чуть-чуть,
Шагнули вместе и дорога,
Уже направила их путь.
Я посмотрел им в след, очнулся,
Потом в затылке почесал,
И к ноутбуку я вернулся,
Стал я писать, как и писал.
Наверное, все ж, это сон приснился,
Но не дает покоя одна вещь,
Откуда на столе вдруг появился,
С боков обгрызенный, но аппетитный лещ?