Выхода нет...
А хороший здесь распорядок. Занятий, конечно, много, но и времени достаточно. А, главное, свобода. Всё в полном соответствии с девизом на главных воротах. Ветер свободы не просто веет, им весь воздух пропитан. Можно зайти в аудиторию послушать лекцию любого курса, можно побродить среди гулких арок, можно погреться на солнышке вместе с гражданами Кале, а можно смотаться в город, хотя в универе намного интересней.
Интересней для Алексея. На лекциях по радиофизике его уже не только студенты заприметили, но и преподаватель узнавать начал. Лёшка даже на пару вопросов ответил.
- Смотри не лопни от гордости, – как-то прокомментировала Лариска. В свободное время девушка пропадала в компании своих новых американских подружек. Белокурая красотка Элли и мулатка с русским именем Таня постоянно вытаскивали Ларису в город, по магазинам, кафе и просто погулять. Ларсен возвращалась счастливая, уставшая, частенько с ворохом покупок, чему способствовала платиновая карта от папы. Встреча с которым, кстати говоря, ещё не состоялась, по причине неотложных дел где-то на юге Китая. После окончания стажировки Лариса рассчитывала пожить у отца неопределённое время, но пока об этом думать было рано.
В этот раз Лариса вернулась, сияя улыбкой. Нет, сияли её глаза. В прямом смысле, светились небесно-голубым цветом, искрились синим льдом, мерцали аквамариновыми звёздами.
Алексей задумчиво уставился на подругу, соображая, что же с ней не так. Ларсен демонстративно взяла с полки первую попавшуюся книгу, небрежно перелистнула пару страниц и принялась зачитывать вслух. Вот тут до Алексея дошло, что очков на девушке нет, а ведь без них она не видит ничего, что меньше горошины. И этот странный цвет глаз. Раньше они вроде бы серые были.
Ну, конечно, Лариса купила цветные линзы.
Девушка оторвалась от книги и посмотрела на Алексея:
- Ну как?
- Удобно? – снисходительно поинтересовался он.
- Пока не очень, – призналась Лариса, – первые дни придётся капать специальные капли, потом всё будет ок. Лёш, мне идёт?
- Невероятно, – по-доброму усмехнулся он, – девочка с глазами из самого синего льда...
Голос Алексея как-то странно дрогнул, когда на ум пришло продолжение песни. И Лариска нервно усмехнулась, даже головой покачала.
Лишь бы мы проснулись в одной постели, скоро… Ну нет, это же ведь совсем не про нас?
Сработало всё-таки…
– Измайлов, Измайлов, – тяжело вздохнул молодой мужчина с усталым, но приятным лицом. Он судорожно потянул узел галстука и поднял глаза на вытянувшуюся по струнке пожилую леди.
- Это возмутительно, пахнет скандалом! А если бы дошло до РОНО? – завуч – тощая старушенция с щедро залаченным пучком махагоновых волос, высоко подняв острый носик, излучала крайнюю степень негодования.
- Зинаида Федоровна, только не надо драматизировать. И при чём тут РОНО? Это внутренние дела школы.
- Тимофей Петрович! А если бы его работу отобрали для контроля? – возразила завуч и зло прищурилась, – Вы снова готовы всё спустить на тормозах? Как прошлый раз?
- Пока ничего страшного не случилось. А ради спокойствия и престижа школы можно замять это дело.
Завуч презрительно поджала губы.
- Зинаида Федоровна, формально, ни Измайлов, ни Кравец, и даже Никитин уже не являются учениками нашей школы.
- Они наши выпускники!
- Да, и отец Измайлова за время обучения сына сделал для школы...
- Подхалим, мздоимец, взяточ...
Хлопок ладони по столу остановил поток щедрых обвинений. Тимофей Петрович медленно поднялся из-за стола:
- А как вы думаете, Зинаида Федоровна, – голос директора был до предела спокоен, – на какие деньги сделан ремонт в спортзале, в химлаборатории и в вашем, между прочим, кабинете?
- Делайте с этим, что хотите, но что-нибудь делайте! – заведующая поумерила злость, но отступать не собиралась. – При таком попустительстве – что вырастет из них? А та история, с вашими... – женщина осеклась, а Тимофей Петрович непроизвольно потянулся пальцами к верхней губе.
- Так, – директор нахмурился, – я изымаю сочинение Измайлова из банка работ, проведём его как статью в нашу стенгазету, если уж ему так хочется высказаться, а сочинение... С сочинением что-нибудь сочиним...
Зинаида Федоровна недовольно вздохнула, резко развернулась и, раздражённо цокая каблучками, поспешила из кабинета.
Тимофей Петрович устало опустился на стул.
За эти два года в должности директора теперь уже гимназии (его же, кстати, стараниями) мужчина, кажется, постарел в душе, но помолодел внешне.
Когда ему молодому и перспективному предложили это место, он долго сомневался, боялся ответственности, но под уговорами начальства сдался. Для убедительности, весомости, респектабельности Тимофей превратил свой гардероб в неприступные скалы серых пиджаков с крахмальными ледниками рубашек и клубок разноцветных галстучных змей, а чтобы даже в такой солидной броне не выглядеть юнцом, отпустил себе усы.
Коллектив тепло встретил нового директора. Тепло и с улыбками. В глаза – приветливыми, а за глаза – снисходительными. Молодые учительницы смущённо хихикали, старшие – пожимали плечами, совсем древние – презрительно поджимали губы. Но постепенно все признали в молодом директоре талантливого руководителя, справедливого начальника и просто умного и интеллигентного человека. Одно только смущало коллег – директорские усы. Слишком неподходящие к его молодому лицу, словно приклеенные. Милая и скромная Татьяна Сергеевна – учитель русского языка и литературы, растерянно улыбалась, что-то лепетала невпопад при разговоре с директором и частенько признавалась за чашкой чая коллегам, что без усов Тимофей Петрович стал бы очень привлекательным мужчиной, а сейчас похож на плохо загримированного старика.
Тот эпизод в прошлом году стал поворотным моментом. Тогда именно Татьяна Сергеевна первой влетела в его кабинет, взволновано дыша и испуганно улыбаясь.
- Тимофей... Петрович... там на нашем сайте... – запыхавшись, она не смогла выдать остальные слова и просто кивнула на монитор компьютера.
Через две минуты директор с изумлением созерцал свою безусую фотографию на официальном сайте школы.
На следующий же день он полностью соответствовал своему цифровому портрету. Он словно сбросил маску, за которой прятался из-за неуверенности в своих силах, осознав, что она ему теперь совсем не нужна. И даже взгляд Татьяны Сергеевны вдруг потеплел и наполнился искренним интересом и нежностью. С тех пор вечера Тимофея и Татьяны протекали в кино, тихих кафе и парковых аллеях.
Так хулиганская выходка мальчиков изменила жизнь двух взрослых людей.
Конечно, в самое короткое время специалисты выяснили чьих рук простенький дефейс школьного сайта, и чьих рук гениальная графика. Но санкций директор вводить не стал. Наказания, адекватного проступку он придумать не смог, или не захотел, мудро рассудив, что излишняя шумиха вокруг мальчишек прославит их в глазах однокашников и только подстегнёт к новым свершениям.
Уверенности в своей правоте добавил спокойный разговор по душам с отцом Алексея и клятвенные заверения Мишкиной матери, что больше никогда и ни за что. Естественно, в тайне от самих героев дня.
Мальчишки и правда больше ничего подобного не выкидывали и даже успешно закончили школу, хотя Измайлова и Ларису Кравец буквально выдернули из-за школьной скамьи, не позволив сдавать экзамены в общем потоке. И всё бы ничего, талантливые и умные ребята и самостоятельно справились бы не хуже. Справились, если бы не бунтарский характер Измайлова. Мода такая у молодежи – против системы выступать.
По-хорошему, если быть честным, Тимофей Петрович завидовал своему выпускнику. Всё-таки для такого письма нужна смелость и самоуверенность в том хорошем смысле слова.
И кстати, Тане тоже надо бы показать.
"Пишу в пустоту, хотя если кто-то читает, значит, не всё так безнадёжно. Значит, есть выход из системы. Значит, не всё предопределено, и кто-то ещё способен мыслить, а не просто выполнять команды. Кто-то, кому ещё интересен этот мир.
Здесь должно быть моё выпускное сочинение. Можете считать это бунтом. Но я думаю, это естественная реакция на давление. Я устал слушаться старших, которые не всегда правы, я устал делать то, что кто-то велел, потому что так надо, я больше не хочу выполнять приказы без объяснений. Я хочу кое-что рассказать про нас. Про новое поколение.
По логике вещей никто не должен прочитать эти строчки, моему манифесту уготована судьба полежать несколько лет в архиве и стать макулатурой, но почему-то я верю, что читатель найдётся. Человек, достаточно умный, чтобы порадоваться, а не осудить, не спрятать в стол, не уничтожить, а попытаться понять.
Пусть даже этот кто-то решит, что я много на себя беру, говорю за всех. Это его право. А я беру ровно столько, сколько могу удержать. Поехали.
Мы другие. Не такие, как вы – родители и учителя, даже не такие, как старшие братья и сёстры. Это подсказка для вас и оправдание вашей беспомощности в вопросах воспитания нас. Мы другие, такими родились. Родились во времена огромных потоков информации, безумных скоростей и фантастических возможностей. Поэтому у вас не получится воспитывать нас так, как бы вам этого хотелось, так как вы привыкли. Мы не признаём диктатуру. Тот, кто не способен обосновать свои требования и не готов к диалогу, не может заслужить наше доверие. Времена, когда уважения добивались силой, прошли. Уважения заслуживает лишь тот, кто многого добился сам. Поэтому, не говорите, что и как нам делать. Покажите на своём примере как надо, или как не надо. А лучше позвольте нам самостоятельно выбирать. Ведь без ошибок не будет опыта. Нам нужна поддержка, а не приказы.
Не нужно переделывать нас, не нужно перестраиваться вам. Нужно просто попытаться понять друг друга. И тогда, когда мы вырастем, то постараемся сделать тоже самое для наших детей. Чтобы они сделали это для своих.
И я уже многое понял. Я понял, каким буду отцом. Когда придёт время, я выпущу детей одних на эту безумную скоростную трассу жизни, но сам забегу вперёд и разложу по огромной копне соломы на каждом опасном повороте".