"Прекрасный НЕПОКОЙ"

(Отрывок из педагогической книги Честных Ю.Н. "Открыть человека")

Много на своем веку посетил я уроков литературы коллег-словесников (особенно когда искал себя, когда понял, что головой отвечаю за духовность своих воспитанников), и всегда мне жутковато становилось, если безраздельно царствовал на них... какой-то умиротворенный покой, если протекали они гладко, без сучка и задоринки, четко, без отступлений, по плану-сценарию учителя. Да-да, именно то, за что на открытых уроках преподавателя хвалили (какая организованность, дисциплина, какое безукоризненное выполнение всех запланированных задач, какое пунктуальной соответствие урока плану!), вызывало у меня интуитивный протест, и наоборот, я всегда
радовался, когда врывались в урок не запланированные учителем всплески чувств, когда трещал по швам поурочный план, когда не только учеников, но и учителя будоражил непокой. Пусть даже как тревога за сорванный по официальным методическим меркам урок...
Пытаясь в своем педагогическом дневнике, который беспрерывно веду вот уже сорок с лишним лет, самому себе объяснить это непонятное интуитивное желание непокоя на уроках литературы, я вдруг вспомнил и по-новому осмыслил один трагический эпизод военных лет.
От большой потери крови и ошибочной дозы наркоза во время операции я — девятнадцатилетний разведчик — умирал в полевом госпитале, разбросавшем свои палатки на месте сожженного отступающими фашистами белорусского села. Мой истощенный и отравленный организм ничего не принимал: ни лекарств, ни пищи. Даже от ложки воды начинало трясти и выворачивало наизнанку. Душу мою захватила полная апатия, чуждое моему разуму и характеру примирение с неизбежностью конца...
На десятый день вынужденного голодания мне уже хотелось только одного: чтобы меня не тревожили. Как позже объяснили медики, у меня началась предсмертная летаргия: полное безразличие к жизни и упоительные многосерийные сны о самых счастливых мгновениях детства. Я чувствовал, когда меня трясли и делали уколы, слышал, когда окликали, но мозг мой, прочно настроенный на волну прошлого, приказывал не шевелиться, не отзываться, никак не реагировать на настоящее...
Казалось, уже не вырваться мне из цепких рук смерти, но вдруг в мир моих грез из еще не покинутого, но все « удаляющегося реального мира ворвался взволнованный, требовательный и просящий девичий голос:
- Хлопчик, не умирай! Не умирай, даражэнькый!
Сила эмоций! Неизученный и неиспользованный, но, бесспорно, величайший резерв человечества! Ведь не содержание слов незнакомки, нет, а ее неподдельная тревога пробилась через мою летаргию и вернула мне самое первостепенное для жизни — непокой.
- Не трэба спать, даражэнькый! Трэба пить, есть. Иначе хваробу не побьешь. Вспомни, даражэнькый, чего тебе очень хочется. Я усе знайшлу!
И я действительно вспомнил родной дом в Орле, наш тенистый сад и янтарный мед в сотах, которым отец ранним летним утром угощал меня и сестру прямо в постели...
Задание найти мед в сожженных белорусских селах осенью было равносильно требованию снять с неба звезду, но Олеся сделала невозможное...
До сих пор не знаю: ложка ли меда, неподдельное участие белорусской девушки, или все-таки возвращенный мне Олесей живительный непокой стали моей путевкой в жизнь, но я начал принимать пищу, крепнуть и вскоре вернулся в свою родную часть...
Этот неопределенный вывод сделан мною давно в юношеском дневнике, откуда переписана эта страничка воспоминаний, а мой сегодняшний педагогический опыт дает однозначный ответ: из когтей неминуемой смерти меня вырвало БОЛЬШОЕ СЕРДЦЕ незнакомки Олеси (в вихре войны след ее затерялся, хотя робкие попытки что-то узнать о своей спасительнице я предпринимал) — подлинно живая вода, способная воскрешать...
Так вот случилось, что главный педагогический урок, мудрый совет как преподавать и воспитывать получил я на смертном одре от почти сказочной белоруски-феи, будто врубившей в мое сердце (даже ее трепетный голос навсегда врезался в мою память!) огненные слова, ставшие моим бессменным педагогическим девизом: «Не умирай, даражэнькый!»...
Уж не хочу ли я сказать, что учителя-словесники, как и медики, должны спасать людей от гибели? Да. И от более страшной — духовной. Ведь духовная глухота, сердечная слепота, нравственное убожество — явления не генетические, это преступный воспитательный брак семьи, школы, общества. И вина школы, как ни горько мне, учителю, в этом признаваться, самая большая. Когда я встречаю молодых,пышущих здоровьем, только-только выпущенных из школы... живых мертвецов, то, как и бывший завуч Орловского ИУУ И. Н. Косарев, прежде всего за это душегубительство обвиняю их учителей литературы, несомненно, не готовых к преподаванию этого духоподъемного предмета, страшных своей духовной слепоглухонемотой. Именно о таких словесниках в повести «Ночь после выпуска» В. Тендряков зло, но справедливо говорил, что они — факел, который не светит, печь, которая не греет...

Ссылка с файлом для скачивания книги: https://chjan.jimdofree.com/открыть-человека/