1222 год. Весна. В Восточном Хорасане продолжаются карательные операции монгол. Самое большое войско осаждает Герат, где убили посла и наместника. На город накатывает многоязыкая рать, где можно услышать любое слово, кроме - пощада.
Продолжение. Предыдущая часть и улыбка химеры, скалятся ЗДЕСЬ
Музыка на дорожку
Царю что восстал на Бога, глупо роптать на побитых эмиров
Эльджигидэй-нойон разделил на четыре части. На каждую приходилось двадцать тысяч (вооруженных) мужчин и одна задача. Городские стены атаковали с Севера, Запада, Юга и Востока, не позволяя атакованным оперировать подкреплениями.
Не могли они и понять, что есть сегодня и будет завтра.
Холмы, отстающие от города на 300-500 кадамов (ок. 450 - 750 метров), растеряли весеннюю мягкость, столь любезную (доброму!) сердцу в мае. Заступы и лопаты погрызли траву, зеленые возвышенности зияли ранами черных рвов, где словно черви в ране копошились люди в полосатых халатах сине-белого цвета, привычного для таджикских земель.
Над рвом всегда стоял безмолвный человек в остром шлеме, следивший чтобы работа не прекращалась. Она и не останавливалась.
Деревца рубили под корень и обтесанные стволы белели кольями осадного частокола, ожидая басмы с мятежных голов.
Год выдался теплым. В полдень солнце пекло по-летнему, заставляя незрелых (умом!) скидывать халаты. Кожа болела, а халат пропадал, потому что в войсках своё (всё) держат при себе и с собою носят. Неважно холодно снаружи или жарко.
В ответ на жалобы сотники хохотали, а десятники рыкали:
Нет слова пропало - есть проглядел
Гоня незадачливых прочь, в зябкую прохладу вечера и насмешки.
Лишнего халата никто не имел, а кто имел не собирался делиться. Помогать небрежному - красть у себя. И свое не вернет и твое потеряет.
Когда начался штурм стало не до тряпок, а жизнь поделилась на до и после.
Медовые стены
Чем чаще убивают на всякий случай, тем больше всяких случаев появляется
Накат людской массы предварил массированный удар катапультами. Били из всего, били всем. Натяжные камнеметы китайского типа, заимствованные (вместе с инженерами) в многострадальной Цзинь, метали массивные валуны на короткое расстояние.
Чтобы доставить стенам урон, их требовалось подвести на 70-140 кадамов (100 - 200 метров), запуская оттуда каменный вихрь. Будь у Герата помимо ополченцев - защитники, камнеметным командам пришлось бы худо.
НО! Обороняющихся было много, а оборонять было некому.
Шестью месяцами ранее, гарнизон Герата его славу и мощь вырезал Толуй. Тогда жители безучастно смотрели как губят силу, теперь обреченно взирали на бессилие. Тюрки погибли и стрелять никто не умел.
Зато умели монголы, да и (их) мусульмане уже научились...
Стоило защитнику неумело натянуть лук, его и десяток товарищей выкашивал залп. Это отбило желание перестреливаться и особо ретивых осаживали свои. Шипели, шикали, а то и кулаком в бок угощали. Никто не учит ценить жизнь лучше смерти.
Безнаказанность ускорила развязку и вскоре город опоясали камнеметы. Рядом лежали аккуратные, по-китайски уложенные камни и всё это полетело вперед.
Били мерно, били настойчиво, непрерывно. Герат горная область и недостатка в камнях не ощущалось.
Стены оказались толсты, а известь крепка, намертво удерживая кирпич. Воевать мастеровые умели не очень, но строить вполне. Только на третий день, кое где осыпалась кладка, обнажив внутренние слои.
Не преставая метать валуны, Эльджигидэй приказал расширить допустимое. На город и его жителей полился огонь.
Огнеметные машины запускали горшки с горючей жидкостью, воспламеняющей живое на 30 кадамов вокруг. Многие летели с шумом, породив страх перед всем что звучит и что сверху. Саманные постройки выдерживали многое, а люди нет.
Ближайшие к стенам кварталы, превратились в бесчисленные ряды обожженных домов. Редких путников встречала выбитая калитка и сгоревшая крыша. Умей люди летать и они видели бы тех кто внутри. Но летать они не умели и понимали по запаху.
Их вожди этого так боялись, что сделали всё чтобы это пришло.
Стены зашатались растекаясь к подножиям как свежий мёд. Не дожидаясь пока все обвалится окончательно, монголы погнали мусульман на штурм. Проверяя их верность и свою волю.
Пашни и башни
Защитникам открывалось чудовищное зрелище. Со всех сторон валились камни, лился огонь и сыпались стрелы. На четвертый день, когда половина осталась без головы в прямом, а вторая в переносном смысле, штурмовые отряды пошли на стены.
Громадные потоки выкатывали как селевой сход, наводнение и смена времен. Ужасало, что они были организованы, управляясь незримой, но видимой волей. Она же (воля) вела и людей, тогда как на стенах ей противостояло принуждение.
Ремесленники, собранные наспех. Базарный люд, сменивший пыльную лавку на ржавый меч. Убежавший в город и не знающий как из него сбежать - землепашец. Что они могли противопоставить организованной дикости, ставящей под вопрос их бесчеловечный порядок. Вырванные из жизни силой, убеждаемые в чужой правде - насилием, умирать они не хотели, как бы их не убеждали в неизбежности и необходимости смерти.
Принуждение не отменило личной храбрости. Атаки наткнулись на дружный отпор и общую ярость. К обороне готовились тщательно и все равно кузни не обеспечили оружием всех. Врага разили утварью привычной руке. Мастеровой молотком, землепашец заступом, мясник разделочным ножом, кашевар поварешкой.
Все это опускалось на головы штурмующих, тыкалось в их лица между зубьями стен, крушило руки за зубья цепляющиеся. Вниз лился кипяток и сбрасывались камни. Потчуют, чем не жалко, не без этого.
Первые атаки захлебнулись кровью.
Штурмовые лестницы валялись в смоле, рядом с атакующими. Передышки Эльджигидэй не дал и вторая волна покатилась следом. С ней двигались осадные башни и черепахи. Поддержку усилили осадные орудия. Камни грохотали громом, огненный дождь сделался водопадом.
Удары направили ближе к зубьям, сшибая их и защитников громадными валунами. Разили и стрелы. Ни на то, ни на другое ответить было нечем. Стрелять толком никто не умел, а орудийных мастеров подвергли расправе. За предательство, которое они не совершали.
Собственные маджаники жалобно скрипели как беззубые львы. После битвы их до капельки исследуют и воспроизведут китайцы.
Первая брешь появилась на Западной стене. Защитников выбили лучники и первые бойцы штурмовых команд засновали меж бойниц. В прорыв немедленно хлынули подкрепления. Теперь ладони уже не рубили, но подхватывали наверх. Случилось это на пятый день.
Тогда же обвалилась первая стена, а между защитниками пошел разлад.
На Западе защитников окончательно сбросили со стены, перемещая бои в выжженные кварталы. На Севере (от атакованных) их испепеляли дотла. На Юге и Востоке тревожили обстрелами, не давая перебросить людей.
Здесь то трещины и пошли.
Души томил разлом, различимый уму, но не глазу. Вытирая с лиц копоть и морок с сердец, люди перестали повторять чужие ответы, задавая собственные вопросы. И себе и другим.
А ты почему не с ними
Ругают не тех кто не прав, но тех кто не страшен
Из дворцов все виделось по-другому. Убежденные кем-то в победе, люди султана не сразу приняли неизбежное. Подвела склонность превозноситься и привычка лгать.
Ложь говорили так долго, что и сами в нее поверили.
Война переменила все. Районы прилегающие к стенам выселили, приспосабливая целиком к боевым действиям. Это сместило потоки населения в центр, добавив котлу городской жизни новых приправ. Людей было много, они обменивались новостями и бурлили слухами.
На первых порах слухами пытались управлять через специальных людей. Нанятых еще в (благословенную!) пору, когда слово хорезмшах отзывалось почтением, а вздохом.
Слухачи охотно рассказывали, как в стане проклятых становится хуже. Начинаются болезни, откалываются союзники, а из далекого Китая (где их ненавидят!) уже идет долгожданная помощь.
Не зная толком, что такое Китай, люди все равно слушали. Занятый ум отвлекался от горьких мыслей о мужчинах поголовно взятых на стены и еды, чьи запасы в двухсоттысячном городе истощались. Количество едоков война вдвое увеличила, а количество еды вдвое уменьшила.
Иссякала и колодезная вода...
Об этом старались не думать, отвлекаясь речами специального человека. Сердцами завладел военный глашатай. Свежий, розовощекий с простоватым лицом и залихвацким прищуром. Он радовал победными донесениями и многозначительной улыбкой, намекавшей - там (наверху) знают больше. Но пока не скажут.
Люди облегченно смущались и уходили. Много (ли) людям надо...
Вначале глашатай управлялся с толпой уверенно, особенно отменно покоя баб. По военному четко с саблей (в рубиновых ножнах!) на поясе, он вещал о тысячах побитых врагов, десятках тысяч пленных и уничтоженных камнеметах противника. Не раз (и не два) речь подытоживала фраза:
Камнеметов у них больше нет
Ее всегда встречали с ликованием.
Вскоре тревога усилилась до того, что победные донесения не спасали. Ухо жадно прислушивалось к обрывкам вестей оттуда, которые приносили люди, что оттуда возвращались.
Побитые, обожженные, с растерянным взглядом и истерзанными ладонями. Они ложились лицом к стене, клали ладони меж колен и пережевывая пережитое замирали.
Спустя время крепкие духом могли есть, а чистые сердцем и разговаривать. Слова розовощекого отзывались усмешкой горькой, а когда и злобной:
На Западной стене, такие поют по-другому
Вскоре иссушенные недоеданием (и волнениями) женщины возмутились, подняв против глашатая бунт. Тем страшный, что это был бунт бабий, попускаемый Господом, когда путь мужчины Ему неугоден.
Предвкушая ужин (медовая лепешка и бараний кебаб), розовощекий бегло перечислял тысячи побитых врагов. Не замечая, что даже очень желавшие ему верить, перестали его слушать.
Напоследок, он привычно попросил молитв за наших героев и уже собирался к себе. Тут-то некая неопределённая вдова выкрикнула
А ты почему не с ними, крыса
Погиб ее муж или нет, она точно не знала. Хотя он погиб (точно)
Розовый глашатай захлопал ресницами, попытавшись укрыться за угол. Настигли его в собственном доме, где в куче объедков валялся писарь. Он громко храпел, пуская слюни на недописанное донесение из самого пекла.
Писаря разбудили (относительно грубо). Прижатый к стенке, он во всём признался, жалуясь что несколько лет вынужден:
Врать для этого козла, ведущего на убой ваших
Сравнение вышло не поэтичным, но его поняли все.
Бабы начали писаря мять, расцарапали ему уши и не на шутку ярились. НО! Одной он признался в любви, другой обещал прийти (ночью), третьей прочел газель Низами. Хватка ослабла и негодник сбежал. Человек пишущий вынужден и читать, а читающий человек всегда выкрутится.
Хозяин (писаря) улизнул раньше, прихватив здоровенный кус сыра и баранью ногу. Больше его никто не видел, да и некому (почти) было.
Может быть он погиб, хотя... сыны века сего чаще выживают.
Шутки кончились. В западных кварталах рухнуло сопротивление, донося гортанные команды и предсмертные хрипы. На Севере в пролом хлынуло огромное войско, а на Востоке и Юге представители старой (таджикской) власти убеждали ополченцев сдаваться.
С монгольским обозом вернулись Шансабаниды и чем убедительнее звучали речи вековой власти, тем тяжелее становилось тиранам на час.
Я не могу проиграть!
Совесть палача именуется страхом.
Истина каждым тираном познанная, но не каждым осмысленная. В пыточные подвалы Герата, изменения хлынули неожиданно. Внешнее было прежним. Узники дрожали от холода - косясь на крыс. Крысы дрожали от голода - косясь на узников.
Невидимые глазу обитатели живодёрен (демоны) урчали, вылизывая человеческую подлость и людскую боль. Все как обычно: дьявол есть дьявол, темница есть темница, палач есть палач.
В них то страх и прорвался. Тот самый, так долго внушаемый (ими) людям. Дикий и властный, пронзающий холодом до низа живота, до костного мозга, до почек и печени. Где-то рядом был Муж (Мститель). Которого, подлая душа так ненавидит и так чувствует.
Тут еще прокатился слух (слушок) о возвращении Шансабанидов. Знающих как терзали людей и кто это делал. Знающих каждого.
Страх сносил голову без остатка, заставляя задабривать узников, смутно нащупывая единственный путь к спасению собачьей душонки.
Предвкушая ад (а в аду хуже... намного.) мучители не находили места. Не могли есть, спать, лежать и сидеть. Ничего не могли.
Отчаяние предлагало броситься в ноги ко вчерашней жертве. Ползать на брюхе и улавливать взгляд. Ткнуться в колени, омывать слезами ступни. Целовать их, лизать и высасывать! Как губы красавиц и пенный сок.
Многие так и делали.
Отчего узники ужасались, видя как вчерашний мучитель сделался сегодняшним сумасшедшим. Хотя большая-ли между ними и разница... Судить об этом Эльджигидэй-нойону.
Беспокоился и Ходжа Фахруддин, человек султана и мастер финансовых дел. Вознесенный судьбой (и системой) в гератские главы.
Беспокоился он не зря. Когда над половиной города бушевало пламя, а другую захватили бои, в покоях его ожидал человек. И еще один с ним.
Как живёшь, раб
Спросил человек
И раб непроизвольно склонил колени, потому что был рабом. Шансабанид выложил камень. Обычный, каких сотни валяется вдоль дорог.
Знаешь, что это?
Спросил природный амир
Камень, простой камень
Лепетал самозванец.
Простой. Но любой из простых, тебя крепче и долговечнее. Власть это понимает. Раб (во власти) нет.
Блеснув сапфиром, Эмир удалился. Рабу и так отдали много времени.
Я не могу проиграть!
Раздался вопль.
Шансабанид не обернулся. Раб ничего не понял. Только Бог не может проиграть. В этой жизни и в следующей.
Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ
Общее начало ТУТ. Резервная площадка ЗДЕСЬ
Поддержать проект:
Мобильный банк 7 903 383 28 31 (Сбер, Киви)
Яндекс деньги 410011870193415
Карта 2202 2036 5104 0489
BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w
ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc
LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU
DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC
ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u