На дворе стояли нулевые – начало экономического подъема Азии и цен на газ. Турагентство, в котором я работал, элитностью и престижем среди прочих агентств не отличалось, даже наоборот, было хуже: наш рабочий кабинет больше был похож на каморку вверху ресторана, поэтому клиентов по зарубежным поездкам у нас почти не было. Даже если уж повезло, и толпа зевак случайно заглянула внутрь нашего помещения, то первый их вопрос был: «Ой, а это не ресторан Х?»… Они просто путали двери и уходили, а мы снова оставались ни с чем, вновь заглотнув такую глупую наживу. Но увольняться я отсюда не собирался – на крайнем севере мало где можно найти работу, ведь люди уезжали, а оставшиеся жители предпочитали работать за городом, под Мурманском или даже Апатитами, поэтому мне приходилось довольствоваться тем, что есть, даже несмотря на альтернативы (которых, в прочем, и не было).
Задача нашего агентства заключалась в том, чтобы прорекламировать различные места, куда могут переехать или куда могут поехать отдыхать северные люди, а также предоставить дешевые авиабилеты – все было просто, как пареная репа, и особого ума, чтобы удержаться на этой работе, показывать не нужно было. Особо отличившихся работников награждали «внеплановым отпуском», который в отчете прописывался как проверка тех или иных предложений по отдыху. На такую «работу» меня отправляют регулярно, по два или три раза за год, но обычно поездки были не очень интересными: каждый раз всех работников отправляли в одно и то же место, поэтому после шестого раза смотреть на Балтийское море уже становилось скучно.
Сегодня босс подошел ко мне и сказал, что в этот раз вместе с моим коллегой Панфиловым мы поедем в сторону Чэнду, но сначала заедем в сосновые массивы Вилюйска ради какого-то опроса среди местных жителей. Люди, все еще проживающие в нашем городе, требовали дешевых билетов в Пекин и Шанхай, надеясь найти там золотую жилу и окончательно переехать куда-нибудь подальше от севера. И я их понимал, сам мог бы – давно уехал, но остается лишь лелеять свои надежды и мечты о проживании в какой-нибудь Москве; да, жаль, денег почти не было – большую часть «отпуска» всем агентством мы оплачивали со своего кармана. Но в этот раз на мой вопрос об оплате всех дорожных услуг меня очень хорошо утешили, сказав, что вся поездка пойдет за счет государства. Ясен пень, что проехать всю Россию с Финоскандинавии, а потом еще и до юга Китая за свои карманные деньги мы себе позволить не смогли бы даже через лет сорок-пятьдесят, поэтому местная администрация решила нас таким способом приободрить и смотивировать к работе.
Сразу после такого объявления, мы с Панфиловым мигом побежали собирать все нужные вещи, а на следующий день мы, гордые путешественники, уже стояли у порога офиса с огромными чемоданами, в которых лежало все, что могло пригодиться в долгой дороге. Уже через пять часов мы были в самолете, летели над самой Онежской губой.
Часов семь спустя мы сели в аэропорту Вилюйска, а потом еще часа три ехали по грязным лесным дорогам в северную часть области, в какую-то глухую, богом забытую старую деревню, где, по словам босса, все самые известные якутские традиции соблюдались до сих пор. По поводу опроса он сказал, что путем честных разговоров с местными жителями городов Якутии он сможет переубедить уезжать за границу всех наших сограждан, показав, что якутская культура, точнее наша, русская, ничуть не хуже зарубежной китайской. С такими домыслами мы с Панфиловым молча согласились, не сумев возразить.
В деревушке нас приняли со всеми принятыми почестями: сняли наши шапки, повесили на кол у костра, отогрели и посадили на лавку, сказав что-то типа «капсэ» или «копээ»… Не помню точно, только из рассказов после возвращения я узнал, что говорили нам «кэпсээ», что означает «рассказывай» - так якуты встречают гостей. Оказывается, простыми приветствиями у них не пользуются, даже руки не жмут.
Как только нас молча посадили у огня, к нам сразу сбежались якутские детишки – не очень высокие мальчуганы и девчонки, одетые в шубы, в два раза больше их самих. Хозяева дома их быстро отогнали какими-то громкими словами, а чтобы дети не мешали нашему опросу, я снял с шеи Панфилова фотоаппарат и отдал им на честные растерзания, зная, что обратно он уже не вернется (а если и вернется, то весь побитый и не рабочий, такими уж активными были эти ребята ). Нас накормили и напоили водкой, мы задали пару вопросов относительно культуры и традиций Якутии и, получив должные ответы от старшего поколения племени, ушли на ночлег в бревенчатую урсу, которую нам дружелюбно одолжил один местный житель.
Должен сказать, что после длительного перелета и трехчасовой экстремальной поездки усталость просто валила с ног; вместе с Панфиловым, держа друг друга за плечи, дабы не упасть и не уснуть прямо посередине поселения, мы зашли в юрту. В нос сразу же ударил запах глины и теплой земли, поэтому мы, одурманенные таким ароматом, упали прямо у самого входа, так и не дойдя до постелей. Коллега уснул моментально, а я еще долго пролежал, сверля глазами потолок и думая обо всех событиях, что произошли на неделе.
Сон никак не шел: организм либо настолько сильно устал, что не смог отключиться, либо такая долгая дорога, хоть и вымотала, но не давала уснуть... Не знаю, как объяснить, наверное, такая непривычная, не домашняя атмосфера мужской урасы сильно давила на психику (многочисленные луки, ружья, головы лосей и диких кабанов создавали очень нагнетающее чувство), поэтому как-то расслабиться под стеклянным взором мертвых зверей не получалось. А может и вовсе выпитая водка так работает, не знаю. Но совсем скоро от лежания на твердом и холодном сосновом полу у меня затекли ноги и спина, поэтому, потянувшись, я отодвинул чью-то шкуру, которая служила дверью, и вышел на улицу.
Ночные сумерки только покинули небо, уступив законное место луне. Уставшие охотники-мужчины, прощаясь и желая друг другу спокойной ночи, разбегались по своим юртам: кого-то встречала мать, кого-то семья и дети, а кто-то и вовсе заходил внутрь один, в гордое и тихое одиночество. Как только я вышел наружу, меня сразу же обдал ледяной порыв северного ветра – к такому мне было не привыкать, но я все равно невольно поежился – у нас под Мурманском ветер был более влажным, а поэтому чувствовался не так резко, а здесь он колол и, кажется, царапал щеки. Я стоял, как вкопанный в землю, не в силах пошевелиться. Как якутская деревня ночью была прекрасна: хаотично и далеко друг от друга расположенные юрты, от которых шел манящий мясной запах, оставшийся с ужина и все еще не растворившийся в лесу, вытоптанные на траве и засыпанные галькой кривые тропинки, по которым то и дело пробегал какой-нибудь ребенок, не желающий еще спать… Грозная и сердитая мать его ловила и, шлепнув по попе, загоняла обратно в теплый дом, а ребенок, тяжело вздохнув, смиренно шел перед ней, то и дело получая пинки-подгонки. Внутри кочующего поселения стояла домашняя и теплая атмосфера, перебить которую не мог даже сердитый январский мороз.
- Гей! Путешественник күндү!
Я оторвался от завораживающего зрелища и обернулся на окликающего меня человека. То была старая бабушка лет, может, семидесяти или даже больше, с длинными прямыми и густыми смоляными волосами и множеством морщин на лице. Облик ее был безобразен: горбатая спина, крючковатый нос, бородавка, торчащая из подбородка; рядом с ней стояла вырезанная расписная сосновая палочка, с помощью которой она, наверное, передвигалась по деревне.
- Здравствуйте, бабушка?
Я совсем не говорил по-якутски, в то время как бабушка совмещала и наш привычный русский, и тюркский в одном предложении, от чего слушать ее было очень сложно и непривычно.
- Аль давно ли ты приехал, сынку?
Она сидела, облокотившись на стену нашей урасы, что-то перебирая в толстых руках.
- Да вот, сегодня вечером. Часа три или четыре назад…
- И надолго ли ты в гостях биһиэхэ?
- На день или два. – Я потупился, пытаясь понять, что под этим бихэхэ имела ввиду старуха: «в гостях у нас» или еще чего похуже.
Бабушка вновь отвлекла меня от раздумий.
- А-ай! Как сегодня помню, толпа путешественников, как ты, сынку, возрастом приезжала…М-м-м! Да жалко не уехали все!
Я насторожился и косо посмотрел на нее, а старушка продолжала говорить, поманивая меня рукой сесть рядом.
- Такая старая история, еще мой отец жив был – во-во как!
От начавшейся шумихи из Юрты высунул голову Панфилов, и теперь мы оба смотрели на бабушку непонимающими и усталыми глазами.
- Что я уже пропустил? – Панфилов, раздетый наполовину, вышел и встал рядом со мной, словно страшный мороз его вовсе не пугал. – Неужели опять местным жителям вещи раздаешь?! А ну-ка, где мой фотоаппарат?!
Он с кулаками, видимо, полупьяный от крепкой водки, полез на меня, но старушка, стукнув палочкой, прикрикнула своим хриплым голоском.
- А ты, друг верный, негоже кулаками тут размахивать! Ишь, какая молодежь пошла! Ни капли за век не изменилась!.. – Панфилов более и менее успокоился, а старуха вновь поманила нас присесть рядом. Мы сели.– Я тут собиралась историю рассказать, а ты своими воплями все мысли распугал!..
- Историю рассказать!.. – перебил Панфилов старушку.
- А вас то, бабушка, как звать? – я перебил Панфилова, чтобы он не начал свои бесконечные пьяные речи. – По имени же обращаться нужно.
- Матуруона звати, Матуруона. Ай вам и не гожа сия информация! – Она усмехнулась. – Все равно же уедете скоро…
- А отчество?
- А и без него обойдетесь! Ну-ка не перебивай старуху! – бабуля Матрена вновь сердито пристукнула палочкой по земле.
- Извините… - хором с Панфиловым ответили мы.
- Эх вы, эх вы! Все вопросы в конеци, а я начинаю!
Матрена громко прокашлялась.
- Ох сынки... Началось все в далеких шестидесятых годах…Вы и не родились тогда еще, а может и в семидесятых…Батюшки, не помню совсем! Приехали к нам тогда це-е-елая толпа гостей, совсем как вы, та только больше раза в два, а то и три! Вона, сколько их-то было, - бабуля развела руками, показывая, сколько туристов к ним приехало – человек пять, али восем. Молодьки-молодьки, только школу кончили да ай-да путешествовать по миру. Приехали они в нашу деревню и начали веселье водить – через костры прыгать, на фотокамеры снимать и в лесах хороводы водить. А леса, у нас, у сахалар (якутов), все леса – священное и святое место. Там шаманов всех хоронят, во как! Ай, вы же туристы, совсем про наших шаманов не знаете!.. Люди и машины отступают перед могилами ихними, стихийные бедствия стороной обходят – святое место для каждого саха и каждого приезжего место их захоронения! Нельзя там ни шуметь, ни пляски водить, даже ходить мимо просто так опасно – любого человека, и саха, и гостя не пожалеет кара, если они осквернят могилу шаманью.
Бабушка Матрена громко хлопнула себя по ноге
– Кудесники эти никого не простят! Да и чтобы найти их могилу еще постараться надо: далеко-далеко, в чаще леса, в непроглядных кустарниках она виднеется, незнающий человек даже пройдет мимо, не обратив своего внимания. Но эти гости совсем другие были. Говорили, что они – молодые археологи, приехали к нам, в нашу деревню, раскопки вести. Ох оно, советское воспитание! Говорила им я, дура, не ходить к могиле шаманьей, а они... А как только узнали о ней, так сразу ко мне в ноги бросились, аки: «Скажи, Моня, скажи, где могила эта! Мы только посмотрим, да уйдем!..». Ну как я, двадцатилетняя деваха, могла им отказать!.. А ведь они, туристы, еще и прогадали, что этот шаман – прапрадед мой и что знаю я, где его хоронили! Ну, я им показала, но предупредила близко не подходить – они меня заверили да ушли восвояси, к озеру, где арангас (могила), то этот и был. Побыли у озерца-то дня два али три, решили могилу раскопать, вот невежи то! Если не мои наставления, то хоть могли бы совести послушать!.. Ночью как загремела буря страшная, закрутила, завертела и воду в озере, и деревья с корнями, и растения с цветами, а до поселения идти то ого-го сколенько! Решили они, значится, переждать бурю во своих палатках, пока низкий мужской голос не выманил наружу двое гостей, что сильнее всех могилу осквернили, поводил голос их туда-сюда по поляне и завел обратно к лагерю – а все ихни друзья мертвы, ни одного живого!..
- Бабушка Матрена, а как вы узнали о происшествии?.. – снова подал голос Панфилов, а я поспешил стукнуть его кулаком по спине, чтобы он молчал и не сбил с мысли рассказчицу.
- Какой не терпеливый малый! – грозно и обидчиво вскрикнула старушка, - может, и историю сам расскажешь, коли наперед говоришь?!
Матрена уже собиралась встать и уйти, оставив меня с Панфиловым наедине, но я, присев к ней поближе, извинился.
- Извините его, пожалуйста, бабушка Матрена! – в спешке объявил я – Он пьян и не очень понимает, что делает. Главное, что я вас слушаю!
- Тогда тебе, милок, рассказываю, – она недовольно посмотрела исподлобья на Панфилова своими черными глазками, – и за дружком своим следи!
- Обязательно! – заверил ее я и уселся у входа в юрту поудобнее.
- Кхм-кхм... На чем я там остановилась?.. А, все! Вспомнила! И друзья ихни все мертвы были! В страхе эти двое прибежали обратно в деревню и все рассказали. Вот откуда я знаю, дурында! Совсем чуть-чуть не дослушал! Конечно же, отец мой, и мать моя, и товарищи их не в восторге были, поколотили их, скрывать-то уж не буду. И вопросами засыпали, почти как вы нас сегодня днем! А ведь у нас, в деревне, шторма никакого совсем не было, даже травинка не колыхалась, а говорить об урагане... Но не сказали мы, что они врут, каждый ребенок-саха знает о великой могучести древних шаманов! Так и наказал мой прапрадед этих горе-туристов, и уехали они вдвоем, да и здесь больше не появлялись.
Такими словами окончила свой рассказ бабуля Матрена. Мы с Панфиловым с удивлением смотрели друг на друга – нас с ним еще детьми воспитывали, как советских атеистов, поэтому все наказания и проделки шаманов для нас были каким-то чудом.
- Я одна в поселении осталась, кто знает эту историю, поэтому ты со своим дружком мне сначала и не понравился – очень вы были похожи на тех гостей, поэтому простите бабку старую за ее косые взгляды.
- Да что вы… - Панфилов опять поднял голову, а я опять его заткнул крепким ударом по голой спине.
- Не извиняйтесь, бабушка. Вы нам вот такую историю поведали!..
- Я знаю, что вы – журналисты, собираете легенды Якутии… Так поведайте эту историю всему-у-у миру, чтобы каждый человек на этой планете услышал про гнев шаманов и соблюдал наставления знающих людей.
Я молча кивнул.
- Я и сама уже скоро отойду в мир иной, чувствую, да и во сне видела – зовет меня мама с собой… А вы оба останьтесь подольше, до похорон моих, и меня, как честного рассказчика и друга, в последний путь проводите, да и пару заметок сделаете, – бабушка Матрена говорила эти слова так спокойно и обыденно, словно умирать ей было совсем не впервой, а мы с Панфиловым, все еще не отойдя от таинственной истории, сидели в полнейшем шоке.
– А сейчас, молодцы, идите спать-ка, вы, наверное, совсем устали с дороги, а я вас тут своими историями пугаю.
Она хихикнула, встала и ушла. Мы с Панфиловым переглянулись, но тоже последовали ее примеру – развернулись и зашли в юрту, а после уснули бесспокойным сном.
Бабушка Матрена была права – через три дня она сильно заболела и умерла, а мы, по ее просьбе, остались в деревне на то время, которое должны были провести в Вилюйске, до самых похорон. Проводив старушку в последний поход, мы распрощались с каждым жителем деревни, с которыми успели подружиться за столь короткий срок. Сели в машину, и больше эту чудесную деревню не видели и ничего о ней не слышали. Наверное, ближайшие два часа я бы и не вспоминал об этом поселении, если бы с заднего сидения не раздавались редкие всхлипывания Панфилова.
- Моя камера... Эх, мой фотоаппарат…
На следующий день мы уже были в пригороде Чэнду, а через неделю уже выдвигались в сторону Мурманска, и все это время из моей головы не выходил рассказ бабушки Матрены, и в результате недолгих разговоров мы с Панфиловым решили, что обязательно занесем его в сборник наших историй.
Через месяц вышел долгожданный выпуск газеты, на первой странице которого гордо большими буквами красовалось название нашей истории, что мы выбирали очень долго: «Мертвецы не рассказывают сказок».