Памяти моей тети Глафиры
Мать умерла, надорвавшись на непосильной работе. Они ходили за сорок километров на станцию за семенным зерном. Лошадей в колхозе не оставалось, коров и быков пока не запрягали, чтобы было на ком провести весеннюю пахоту. А бабы... Бабы, они себя не жалели, работали на износ, лишь бы хоть чуть-чуть приблизить победу.
Путь туда был не так уж тяжел, все же мешки тащили пустые. Не считать же за груз небольшие куски хлеба пополам с лебедой, которые колхоз выделил для них. А мать не взяла с собой даже его, потому что дома остались дети - пять девочек, младшей из которых еще и трех нет, а съестного уже давно не водится.
Хорошо, что есть старшенькая Глаша. Пусть ей только двенадцать и она маленькая и тонкая, как тростинка. Но помощь матери от нее огромная. Сегодня она побежала на поле рядом с лесом, может, удастся хоть немного прошлогодней картошки набрать, тогда дня три можно не беспокоиться за малышей. А может, на опушке леса выкопает корешков каких, тоже поддержка в голодное время. Быстрей бы уж снег дотаял и зелень пошла, хоть на крапиве бы продержались...
Обратный путь со станции - долгий, тяжелый. Мешки по 25 килограммов оттягивают плечи, давят на спину. Даже пристроить поудобнее никак не получается. Веревки старые, немного не так дернешь, порвутся, а без них нести мешок еще сложнее.
До обеда еще было терпимо, А потом пошел дождь, да не теплый весенний дождик, а холодный, сопровождаемый пронизывающим ветром. Замерзшие женщины переждали самый сильный ливень под крышей сарая в одной из деревень, а когда он начал утихать, снова пошли. Сегодня вечером нужно дойти обязательно, скоро начнется сев, его нельзя задерживать...
Двенадцать женщин шли гуськом друг за другом, растянувшись по раскисшей весенней дороге. Ноги в лаптях давно промокли, налипшая грязь делала каждый шаг еще более тяжелым, а скользкая глина дороги так и норовила уронить в холодные лужи.
В темноте они не дошли, а доползли до деревни, прямиком к колхозному складу, где их уже ждал кладовщик Михалыч, вернувшийся с войны без левой ноги. Завел в помещение, поставил большой закопченный чайник с кипятком, сказав: "Девоньки, угостить больше ничем не могу, хоть попейте горяченького..."
Женщины пили кипяток, торопясь и обжигая губы, радуясь каждой капельке тепла, которая попадала в их изможденные и замерзшие тела. Потом Михалыч быстро, но аккуратно взвесил и принял принесенное зерно, которое разложили на просушку. И наконец, женщины были свободны, поспешили по домам, к детям.
Мать пришла домой, когда уже было совсем темно, младшие дети уже спали. А Глаша ждала маму, даже приберегла для нее маленькую лепешку из прошлогодней картошки, найденной на поле. Тихим шепотом рассказала, что детей и на завтра есть чем покормить, а потом они с соседским Мишкой договорились сходить в лес за съедобными корешками, только надо идти дальше, ближний край леса уже весь перерыт голодными людьми. Зато возле реки они приметили несколько птичьих гнезд, из которых можно будет забрать яйца.
Мать тихо гладила ее по голове, повторяя: "Что бы я делала без тебя, как бы прокормила малышей... Ничего, вот кончится война, вернется отец, заживем сыто и радостно..."
Глаша кивала головой, соглашаясь, при этом быстро растирала матери закоченевшие ноги, пытаясь добиться хоть какого-то тепла в ледяных пятках. Чуть согревшись, мать уснула. А Глаша еще долго лежала, пытаясь представить себе послевоенную радостную и сытую жизнь. Она казалась ей прекрасной сказкой, где помолодевшие родители с детьми сидят за большим праздничным столом, а на нем полно хлеба! И черного, и белого, и лепешек из картошки... Ничего более вкусного она и представить себе не могла.
А утром мать не проснулась. Глаша, вставшая еще засветло, чтобы принести воды и затопить печку, не сразу поняла, что она не дышит. А поняв, не заголосила громко, а тихо вскрикнула, тут же зажав рот ладонью, чтобы не напугать малышей раньше времени. Побежала к соседке, та привела несколько старушек. Покойницу обмыли, отпели и похоронили в тот же день, потому что весенние дела в колхозе ждать не могли.
Глаше пришлось бросить учебу в школе и впрячься в колхозную работу вместо матери. Весной она могла быть в доме от силы часов пять-шесть, работали от зари до зари, чтобы успеть завершить посевную в срок. А потом прополка, сенокос, уборка, обмолот...
Хорошо, что летом младшие сами могли хоть что-то найти для пропитания, собирали травы, ягоды, потом грибы, ходили на речку собирать беззубок и перловиц, которых потом варили на костре и там же съедали... А когда Глаша приносила муку или крупу, выдаваемую за трудодни, в доме был праздник, потому что это была настоящая еда.
А осенью она была огорошена известием о том, что ее отправляют на лесозаготовки. Прибежала в правление колхоза после работы и бухнулась на колени перед председателем:
- Дядя Леша, делай со мной что хочешь, я на все согласная... Только не отправляй меня в лес, младшие без меня пропадут, загнутся от голода и холода... Маленькие еще они, работать в колхозе не смогут, а без этого еды не достать. Пожалей сестричек, дядя Леша, а меня не жалко, подстилкой для тебя буду, ноги целовать стану, только не губи малышей...
Председатель Алексей Семенович, по-соседски просто дядя Леша, поднял Глашу с колен.
- Знаю, что дети без тебя пропадут. Но постараюсь что-нибудь придумать. А про то, что на все согласна, забудь. Не говори такого ни одному мужику. Это они должны быть готовы на все ради тебя.
И придумал. Решили они Глашу выдать за ее погибшую от краснухи сестренку, которая была младше на два года. А умерла будто бы старшая дочь. Уполномоченный, приехавший за девушками, посмотрев на худенькую и почти прозрачную от недоедания Глашу, спросил:
- А ребенка-то зачем в список включили? Сказано же было, что от четырнадцати лет.
То ли на самом деле поверил, что ей еще двенадцати нет, то ли просто пожалел целый выводок девочек, которые погибли бы от голода. И никто в деревне не стал говорить, что Глаше на днях уже исполнилось четырнадцать, не выдали свою, защитили.
А зимой вернулся с фронта отец. Тяжелораненый, он ходил-то с трудом, все кашлял, выкашливая, как он говорил, остатки легких. В боях за Польшу он был прошит осколком, превратившим в кашу правое легкое. Поэтому и был комиссован и вернулся в родную деревню.
С мужчиной в доме жизнь стала немного легче. Отец устроился в колхоз работать шорником, готовил сбрую. Про себя матерился, мастеря сбрую на быков, ведь последние кони были отправлены на фронт еще прошлой зимой. А роль тяглового скота взяли на себя многострадальные быки и коровы. А где не хватало их сил, впрягались сами женщины...
Глаша также продолжала работать, несмотря на свой возраст и небольшой рост, наравне со всеми тянула лямку. И пахала, и сеяла, и боронила... Не отлынивала ни от какой работы, но и не забывала оделить лаской своих сестер, которым не хватало материнской руки и доброго слова.
И вот пришла Победа! Сколько было радости, сколько счастья! И сколько слез было выплакано по тем, кто не смог вернуться...
Однако сытная жизнь наступила не сразу. Еще года три оставалось тяжелым положение с продуктами, с хлебом. Бывали дни, когда семья Глаши ужинала пустым чаем, и тот из трав, которые успели собрать летом.
В один из таких вечеров в дверь постучали. Отец вышел посмотреть и вернулся с двумя парнями. Одного из них Глаша знала, он приезжал к ним с МТС, распахивать колхозные поля на своем тракторе.
- Добрый вечер! - поздоровались парни. - Нам еще обратно возвращаться, поэтому тянуть не будем. Приехали мы, отец, чтобы сосватать дочь твою...
- Которую? - Отец сделал вид, что не понял. - Их у меня ведь пять, солнышек моих.
- Старшую, Глафиру Сергеевну, - ответил парень, глядя в глаза Глаше. А она засмущалась, ведь никогда на нее еще не смотрели с таким теплом и лаской. А может, и смотрели, да не замечала она за работой, времени не было по сторонам смотреть да с парнями в гляделки играть...
- Ну что ж, - ответил отец, - проходите к столу, почаевничаем, поговорим, может, и договоримся. Только извиняйте, гости дорогие, угостить вас нечем, чаем пустым сегодня пробавляемся.
- Ну так ведь мы свататься шли, не с пустыми руками!
С этими словами Андрей, как звали жениха, достал из мешка за спиной краюху хлеба, кусок сахара и даже бутылку самогона. Девчонки, уже готовившиеся спать, были приглашены за стол. А Глаше в качестве подарка был преподнесен отрез ситца с ромашками.
- Я вижу, Андрей, ты парень неплохой, и работа у тебя хорошая. Так ведь и Глаша у меня не промах, и работящая, и умная, и красавица. Старшенькая моя без матери не дала пропасть сестрам, всех вырастила. Сами понимаете, чего это стоило, не каждая мать на такое способна. Я не против выдать дочь за тебя, но если она не захочет, неволить не стану. Договаривайтесь с ней.
Разговор был долгий, обстоятельный. Когда же Глаша, улучив минутку, вышла во двор, Андрей вышел за ней. Там, взяв ее за руки, глядя в глаза при свете полной луны, он проговорил:
- Соглашайся, Глаша! Очень ты мне по душе пришлась. Златых гор не обещаю, что на руках буду носить, тоже не могу сказать... Но всю жизнь любить буду, никогда не обижу...
И Глаша согласилась. Парни ушли, с утра им опять было на работу. А по окончании уборки Андрей приехал за своей невестой на новеньком тарантасе с впряженной молодой кобылкой. "Наш бригадир одолжил, ради тебя", - улыбнулся он.
Прожили они в поселке, где находилась МТС, всю свою жизнь. Были счастливы простым рабочим счастьем. Любили друг друга, не обижали и не обижались, поддерживали в горести и болезни, делили вместе радости. Вырастили шестерых сыновей, дали им образование. Отца и сестер Глаши не забывали, помогали, приглашали.
И пусть у них не было настоящей свадьбы, только расписались тогда в сельсовете, золотой юбилей им дети устроили.
Ушел из жизни первым Андрей, которому было тогда 72 года. Похоронив его, Глафира недолго протосковала. Через год рядом с могилой Андрея появилась еще одна.
А дети живут, как и родители, простой жизнью, так же на селе. И уверены, что в этом и счастье - жить с любимым человеком, заниматься любимым делом, растить детей, почитать старших, помнить ушедших...