С этого вопроса (см. заголовок) я и начал беседу с Верой Валентиновной:
– У меня недавно был в эфире Денис Мацуев. И вот у него очень много намешено всего. Он и грек, и еврей, и эстонец. Такая у него смесь кровей бурная. А на вопрос про национальность Мацуев отвечает: «я – сибиряк». И я, действительно, подумал, есть такая национальность – сибиряки. Вот вы с нашего Севера, из Котласа. И мне кажется, что нельзя называть русскими поморов, людей из Архангельской губернии. Они абсолютно отдельная нация. Если сравнивать, допустим, с москвичами или с людьми из Смоленска. Никогда не задумывались об этом?
– Я как раз думаю, что это и есть настоящие русские в том смысле, что туда татаро-монголы не доходили.
– У вас, у северян, другой совершенно темперамент. Свой характер, своя энергетика. Вы считаете, что, допустим, у нас в Москве, эта энергетика очень сильно растворилась?
– Думаю, да.
– А вы давно были у себя на родине, в Архангельской губернии?
– Не так давно. Но я помню родину очень хорошо, хотя я там жила очень мало. Меня увезли слишком рано. Но какое-то такое воспоминание, я не знаю, на генном уровне, наверное, существует во мне…
– Вы же любите повторять «я = северянка».
– Да, люблю повторять.
– Значит ощущение, что вы оттуда, – осталось.
– Оно именно осталось.
И, я думаю, что мне много раз напоминали об этом.
– Вы имеете в виду супруга, который называет вас «человек по имени Нет»?
– Да. И это, я думаю, какая-то черта действительно северян.
Говорить надо по делу.
А если нечего говорить, лучше помолчать.
Я отношусь с интересом к мало говорящим людям –
повторяет легендарная актриса. В её мемуарах, кстати, есть эпизод,,,
Фото Семёна Оксенгендлера
Вера Алентова: Мы, русские — очень красивая нация
Вера АЛЕНТОВА про свою первую влюблённость
Ну и как бы бонус. В книге, которую АЛЕНТОВА недавно выпустила – есть рассказ о её другой влюблённости:
«Молодёжь в Орском театре оказалась дружной, доброжелательной, интересующейся искусством. Как-то сами собой организовались наши посиделки с чаем и разговорами. Местом встречи стала комнатушка в старинном деревянном особнячке, жилплощадь в коммуналке принадлежала одному холостому актеру. Встречались мы почти каждый день, спиртного на наших встречах не водилось: по вечерам спектакли, денег у всех в обрез, да и желания выпивать не возникало. Мы больше увлекались спорами о литературе, обменивались впечатлениями о прочитанном, в этой компании я познакомилась, кроме прочего, с поэзией венгерского классика Шандора Петефи и полюбила его лирику. Мы обсуждали новые фильмы, говорили о театре, ну, и, естественно, мы увлекались друг другом.
Я была самой юной, но в сложившийся круг меня приняли как равную. Особенно я подружилась с молодым человеком, который на наших посиделках в основном молчал, – я по сей день отношусь с интересом к мало говорящим людям. Актёром юноша был посредственным, внешне тоже не слишком привлекательным, и мне казалось, он себя ужасно стесняется. Мне хотелось его расшевелить, вовлечь в нашу веселую и разношерстную компанию, хотелось, чтобы он был активнее в спорах, хотелось узнать, откуда он родом, кто его родители, что он любит читать, что ему интересно в людях, о чем он мечтает. Я неожиданно влюбилась в него, причем совершенно этого не осознавая.
Мы встречались в общей компании, встречались и наедине. Мне с ним было просто и весело. Никаких попыток зайти дальше дружбы он не предпринимал, и для меня наши отношения развивались естественным путем. Мы чаще стали встречаться наедине – нам было интересно вдвоем. При мне он перестал так стесняться, и наши привычные посиделки постепенно перекочевали в нашу квартиру, сузившись до двух участников – его и меня. В этот период я практически перестала отвечать на письма Лёвушки.
Мама никогда не разговаривала со мной на сердечные темы, но тут вдруг спросила:
«А что у тебя за отношения с Виктором?»
Вторая моя любовь, как и первая, звалась Виктором.
– Хорошие у меня с Виктором отношения…
– ответила я, оторопев от неожиданного вопроса.
– Насколько хорошие? – не унималась мама. – Может, ты за него замуж собираешься?
Когда я, еще в Узбекистане, вернулась из лагеря, раненная изменой первого Виктора, маме я ничего о своей трагической любви не рассказала, но страдать не перестала. Мама мои страдания увидела, сразу поняла, чем они вызваны, и решила, что можно их облегчить с помощью юмора, поднявшись над ситуацией и по-доброму посмеявшись вместе – ведь все уже в прошлом! Это было ошибкой.
Мама обладала прекрасным чувством юмора – изящным, тонким, мы с ней часто смеялись над самими собой. Но это был не тот случай. Юмора я не оценила, а, как улитка, спряталась в раковине и в последующие годы никогда ни о чем меня тревожащем маме не рассказывала. Более того: я научилась искусно прятать чувства, причем не только от нее, но и от всего окружающего мира. С любыми проблемами я научилась справляться сама.
Я растерялась, услышав мамин вопрос о замужестве, посчитала его непростительным вмешательством в мою личную жизнь и гордо, с вызовом ответила:
«Да, мне очень с Виктором хорошо, комфортно и весело, и он умный, и очень хороший человек, и он из бедной семьи, и у него нет денег, и он живет, едва сводя концы с концами, и я выйду за него замуж!»
Если учесть, что никакого предложения от Виктора не поступало, он вообще никак не проявлял любовь в обычном понимании: не обнимал меня, не целовал, не говорил даже чего-нибудь вроде «ты мне нравишься» или «я тебя люблю», то мой монолог выглядел несколько странным даже для самой себя! Но женская интуиция не могла меня обмануть: я всем существом чуяла зарождение «большой любви». Ни о каком замужестве я пока, конечно, не думала, да и положение моего избранника было не из завидных: в театре не востребован, ни денег, ни жилья, ни перспектив. А тут – любовь с дочерью ведущих актеров? Он не мог ни одного лишнего движения сделать, ни одного лишнего слова сказать. Да и что, собственно, он мог мне предложить?
Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, Виктор ждал знаков любви, слов признания от меня. Но, возможно, эта его бездейственная влюбленность просто свидетельствовала о трусости. Или, быть может, я сама себе придумала эту любовь?»