Продолжение. Начало ЗДЕСЬ.
Страницы о военном времени из книги В. М. Катанова "Родные дали".
Первый немец, которого мы увидели, остановил на горе легковую машину, вышел из нее и долго смотрел в нашу сторону. Был он издали похож на зеленого кузнечика. Затем из кабины вылез второй, тоже в зеленом. Смотрели на мою Фоминку, как Наполеон с Поклонной горы на русскую столицу.
Потом сели и поехали. Машина быстро пропылила выгоном, объехала Чичиров двор и остановилась у ворот свинарника. Двое зеленых вышли и первыми ступили на землю завоеванной Фоминки. Не обращая внимания на меня, дедушку и других туземцев, завоеватели бодрым шагом вошли в низкое помещение с узкими окошками. Когда же снова явились нашему взору, в их крепких и сильных руках с отчаянным визгом билась свинья. Победители втиснули плененное животное в кабину и укатили втроем.
Очень скоро мы убедились, что имели дело с авангардом. Подошли основные силы, и от фермы остались стены, крыша и поваленные наземь ворота. Победа была одержана полная.
Когда жители увидели, что начался великий грабеж, всех будто подменили. Первым делом накинулись на конюшню. Тихон Зыбин, стоя на крыше, кричал:
– Берите, чтоб добро не пропало.
Разобрали по бревнышку сарай, амбар. Добрались до стоявшей в отдалении клуни. Я тащил моток проволоки. На парниках схватил раму, но она показалась тяжелой. Пришлось топтать ее, выдавливая стекла. Подбирал гайки, болты, слеги, доски. Дедушка наблюдал разгром молча, как в шестом году, когда жгли барский хутор.
Колхоза как не бывало. Землю поделили. Мы, шесть семей, объединились в общину. Поймали двух молоденьких лошадей, нашли телегу, плуг, борону, соху и стали хозяйствовать.
Мы с Ваней Федориным у Сабуровского леса скородили по очереди. Близ хутора посеяли пшеницу, выросла высокая, густая, с тяжелыми колосьями. Молотили дома, разложив снопы у амбара. Я в шесть цепов ладил. Когда уставал сильно, то начинали ныть спина и руки.
– Брось выравниваться! – кричал дедушка, обливаясь потом. – Бей сильней.
Он и сам от усталости еле держался на ногах.
Но это было потом. В ту же хмурую, дождливую осень мы убирали картошку и наблюдали, как брели по дорогам наши – по двое, по трое, в одиночку. Без оружия. Переодетые в гражданское. Голодные и растерянные. Просили хлеба и молока. Напрашивались ночевать. Один украинец загостился у Мареевых. Пора бы и честь знать, а он совсем голову потерял. Куда идти? Вышли утром во двор и ахнули: висит на ремне…
Двоих на горе увидели немцы. Тут же и застрелили. Долго могила виднелась среди поля, а потом скрылась под посевами: никто теперь не сыщет, не укажет. Четверых на выгоне постреляли, как зайцев.
Однажды открылась дверь и я увидел отца. Был он оборванный, голодный.
– Служил в разведке, – рассказывал, – только воевать мало пришлось, больше отступали. Вырвались из окружения раз, другой, а на третий так прижали, что командир полка выскочил из легковой машины и скрылся. Наш грузовик шел следом. Остановились и попрыгали на землю. Немцы совсем близко. Побежали мы, а тут ко мне сержант присыпался: «Где твои диски?» – «В машине остались», – говорю. «Назад!» – кричит. А сам весь дрожит, наган выхватил: «Расстреляю!» Я и вернулся себе на беду. Полез за дисками, а меня немец хвать за плечо. Глянул, а машина уже в их руках. И попал я в колонну горе мыкать. Погнали нас полем. Наголодались страшно. В одном месте увидели труп лошади, набросились, как волки. У меня ножичек оказался, а другие зубами грызли. Встретил в той яме Колю с нашей деревни. Встретились и разошлись. Дальше нас погнали. Видим: капустное поле, а в сторонке – сарай. Ну, мы вдвоем с одним и кинулись туда, за капустную кучу спрятались. Конвоир пострелял-пострелял в нашу сторону, а искать не стал. Видно, побоялся, что остальные разбегутся. Двинулась колонна в одну сторону, а мы в другую. Теперь думаю передохнуть – и дальше.
Стало тихо-тихо.
– Куда «дальше»? Под пули? – вздохнул дедушка. – Нет уж, посиди дома, раз так вышло. Видать, наши босяки проиграли войну. Все со своими воевали…
Пришли Вася Маринин и другие мужики, бежав из плена.
Отец бледнел, нервничал. Все говорил, что теперь ему – конец: Сталин каждого, кто попал в плен, объявил изменником Родины. Раз изменник, значит – расстрел. Как-то стояли в деревне немцы, а при них наши пленные, за лошадьми смотрели. Отец разговорился с одним, а тот:
– Второй раз в плен попадаю. Один раз вырвался к своим. Дали винтовку: «Воюй!» Воевал, пока опять в плену не очутился. Пока лошадей чищу, а там дело видно будет. Глядишь, у своих окажусь.
После этого разговора отец немного отошел душой. Стал поджидать своих. Когда же дождался, то сразу заявил, что виноват, что был в плену. Его послали в штрафную роту. Вину смыл кровью тяжелого ранения и даже был награжден медалью «За отвагу».
Но это случилось потом. А тогда, во время оккупации, приехал из Орла вербовщик, поселился у Косоруковых и начал записывать в полицию. Двое согласились, остальные отказались наотрез. Разговор был долгий.
– Были в плену?
– Были.
– Через линию фронта пытались перейти?
– Побоялись.
– Правильно сделали. Там бы вас мигом к стенке поставили. Чего же ждете теперь? Вступайте в полицию. Будете служить великой Германии, получать хороший паек.
– Зачем служить? Мы уж как-нибудь так проживем.
– Записывайтесь! Вам терять нечего, товарищи изменники Родины.
Молчание.
– На что вы надеетесь? Повторяю: вы уже все потеряли.
– Не все. Кое-что осталось.
Этого «кое-что» хватило каждому, чтобы дождаться своих и снова взять в руки винтовку.
Вербовщику предложили по стакану пшена, чтобы оставил в покое.
Те, что согласились служить, особого вреда не принесли жителям, но по десять лет отсидели. Ту же меру наказания принял и Сашка Гынкин, сын единственного раскулаченного, назначенный старостой. Когда он снова появился в деревне, то выселил из своей хаты жену Василия Чубарова с детьми. Наши пришли – хату разобрали, бревна пустили на восстановление моста. На развалинах я подобрал картину: «Воззвание Минина к нижегородцам».
Староста был спокоен и вежлив. Отбыв наказание, приехал в Орел, поселился на окраине, а на Фоминку так и не показался.
Наша деревня строга к людям такой биографии. Один мужик около месяца побыл старостой и то потом целый день просидел в кустах, когда приехал к родным Иван Чубаров, лихой капитан, и кинулся с пистолетом к его дому: «Застрелю предателя!»
Горяч был Иван.
Любимая поговорка отца: «У нас дураки – разлюбуешься, а вот у них дураки – обобьешь кулаки». Наш староста был не то, что на Кнубре. Там изо всех сил старался, служа немцам. Выбросились на парашютах двое ребят-москвичей, так он тут же немцев кликнул и сам помог схватить. Две молодые жизни загубил. За то и попал в петлю, когда пришли наши: суд был коротким.
Если бы деревням выдавали награды, то и нашей Фоминке досталась бы медаль. За что? За летчика, что выпрыгнул из горящего самолета. Немцы прикатили на машине, рыскали по всей деревне, а он отсиживался под присмотром тетки Марфы и бабки Марины. Точнее, не отсиживался, а отлеживался. Лечил его наш славный доктор Иван Никитич. Летчик встал на ноги, добрался к нашим. В сорок третьем заглянул к своим спасителям.
В Чубаровских огородах, помню, долго лежало то, что осталось от сбитого самолета: обломки кабины, крыльев, катушки с медной проволокой.
Лютой была первая зима оккупации. Снег горами лежал. Немцы требовали, чтоб дорога была. Вот и чистили до самых Кочек. На шоссе выгоняли пленных. Жили они в нашей школе, превращенной в лагерь. Колючая проволока. Вышка. Собаки. Часовые. Ночами трупы выбрасывали в овраг. Днем, когда колонну гнали, отстающих пристреливали. Бабушка Анна Козлова, сестра моей бабушки Ефросиньи, жила у школы. Выбежала и сунула одному несчастному пару картофелин. Немец ее прикладом. Люди стали подбрасывать еду на пути колонны. И все-таки выросла за школой братская могила, которую после войны украсили памятным знаком.
#альшань #память о войне #василий катанов #орловская область #великая отечественная война