Ничего не вижу. Темно. Душно. Жарко. Кажется, моя одежда насквозь пропитана грязью и кровью и я сам, не замечая жру её, тону в ней. Возможно, контузило. Не знаю... Не понимаю... Выбралась ли наш батальон из засады? Или прокляты фашисты всех... всех.. порешили!
Я ползу медленно и осторожно, адская боль отдаётся куда-то в рёбра и спину, но от груди правую руку не отрываю. Она приклеилась ко мне. Ведь там под порванной гимнастеркой лежит конверт. Петя и Святослав языка поймали, ворочался, крутился, сволочуга, орал что-то на немецком, а как комбата увидал так сразу голос потерял, голову в плечи втянул.
Как сейчас помню стальной взгляд комбата, крепко сжатые в полосу губы, как он твёрдой рукой протягивает мне запечатанный конверт:
"Береги этот документ! Доставь это полковнику Соколову!"
Отяжелевшей рукой я взял пакет, лёгкая шершавая бумага в онемевших пальцах вдруг превратилась в стальной лист. В эту самую секунду я обычный рядовой неожиданно ощутил себя безусым юнцом, мальчишкой и в груди зашевелилась скользкая неуверенность, а по плечу ли мне? Всего секунду я колебался, а затем выбросил это колебание прочь. Сейчас на него нет времени! Я решительно посмотрел в серые усталые глаза мужчины, и тихо с железным убеждением в сердце произнёс:
"Есть!"
Со мной послали ещё двоих...
- Эй, Ваня! - взволнованно воскликнул кто-то, да я бы и рад ответить, горло жаждой скрутило, слово вымолвить не в силах. А душа кричит, в голове молотки стучат, а в ушах оглушающий взрыв мины. Помню как Святослав грубо толкнул меня вперёд, и небо и земля поменялись местами, я ослеп...
Я протянул дрожащую руку на этот голос, и в беспамятстве услышал взволнованные басы моей родной речи! И с облегчением погрузился во тьму!
Командир, приказ выполнен!
Будем жить!
Всех с Днём Победы! С великим праздником! Посовещается детям войны! Спасибо прадедушкам и прабабушкам за их невероятную любовь к Родине!