"Убийца, или Чистосердечное признание"
Я – убийца. К тому ж не жертва ревности, пьянки, случайности, нет- наёмный, специально искусству убивать обученный в разведшколе…
Оглядываясь назад с высоты своего сегодняшнего «я», отлично понимаю: прошёл активную школу расчеловечивания, теоретически и практически обучен убивать, но не только не озверел, как многие-многие мои однокашники, а, наоборот, глубже поверил: человеческое в человеке самой природой прочно заложено и стойко охраняется. И никакие школы расчеловечивания не способны превратить в зверя-садиста, если человек внутренне сопротивляется тому, чему его учат…
И всё-таки я убивал и не раз, и не так, как стреляющие наугад пехотинцы-артиллеристы, как бросающие на города и людей бомбы лётчики. В ближнем бою, в рукопашных схватках, с изощрённой хитростью…
Да вот хотя бы первое убийство, вспомнить и осмыслить которое заставил меня мой сосед Саша Игнатов – молодой волжанин, зубной техник из Волгограда, в представлении которого именно за убийства я чуть ли не герой - в Трускавецком санатории «Каштан»…
Первое убийство. Жутко вспоминать. А ведь надо, прав мой сосед по двухместному номеру… И всё-таки сначала о моём отношении к немцам в период войны.
Жизнь так сложилась, что сначала увидел я немецкую армию и самих, как их звали, фрицев в оккупации. Мой родной город Орёл немцы захватили буквально врасплох. Наглядный пример головотяпства или предательства нашего генералитета. Мосты стратегического значения через Оку и Орлик (а их три: железнодорожный, авто и пешеходные) не были взорваны, через реку Цон (приток Оки), под Орлом – тоже. Утром, часов в пять, примчался домой отец, работавший электромехаником на железнодорожном узле связи, и сообщил «анекдотическое». Артиллерия, выдвинутая охранять Орёл,- без пехотного прикрытия и… без снарядов. Снаряды, сообщалось в телеграмме из Москвы, застряли якобы на станции Верховье, в ста км от Орла.
Двум пломбированным вагонам со снарядами дали зелёную улицу, ночью они были доставлены к артиллеристам. Вскрыли их и ужаснулись: вместо снарядов – пуговицы…
В то время я уже после трудового фронта, где был контужен физически и морально (об этом - в другом рассказе), учился в 10 классе. О зверствах фашистов много читал, слышал, видел в кино. Второго октября как раз посмотрел в кинотеатре «Родина», который был почти рядом с домом , фильм «Сто за одного» - как фашисты производили массовые расстрелы югославских партизан. Узнав от отца, что Орёл беззащитен (к слову, в официальной вральной сводке сообщалось, что Орёл был оставлен доблестными войсками Красной Армии 18 октября после упорных боёв), я и два моих дяди (один из них был на год всего старше меня, второй работал на оборонном заводе, имел бронь) решили бежать из города на подводе, запряжённой двумя заводскими лошадьми. Не доехав до центральной Московской улицы метров 50-60, вынуждены были остановиться, так как в телеге сломалось колесо. Только собрались бросить телегу с поклажей и выбираться дальше пешком или верхом на конях, как по Московской улице помчались немецкие танки, сметая всё и вся на своём пути… Теперь-то понимаю: повезло. Тогда волосы на себе рвать хотелось…
И вот в страхе ждём прихода и зверства врагов. Вскоре на громадных французских машинах на нашу улицу прикатила пехота и стала расселяться на постой. В наш собственный, стоящий в глубине двора дом вошли четверо. С улыбками сообщили (я в то время уже сносно знал немецкий и был переводчиком), что просят (именно «просят») разрешить им (и это «разрешить» на всю жизнь врезалось в память) переночевать у нас… Потом – вторая неожиданность: немцы нашли под вешалкой тёмный угол и забросили туда свои автоматы, гранаты, ещё что-то тяжёлое.
А дальше – фантазия, которую я долго–долго никому не решался рассказывать. Эти четыре солдата (один был шофёром, трое – стрелками) накрыли стол, уставили его заморскими кушаньями и винами, о которых мы даже не слышали и… стали в первую очередь угощать нас. Увидев в моей комнате шахматный столик (я был тогда чемпионом города по шахматам среди подростков), один из них предложил сыграть партию и оказался сильным игроком, хотя и проиграл. И то, что проиграл с улыбкой, пожал мне, победителю руку, что потом учил меня стрелять из своего автомата (ох, как мне пригодилось это знакомство с немецким оружием), что учил меня управлять своей грузовой машиной, было полностью в разрез с моим представлением о врагах – захватчиках… неделю жили враги–оккупанты в нашем доме, ежедневно угощали моего папашу лучшими винами Европы, досыта кормили нас, перед отъездом мы по–дружески сфотографировались (этим делом тоже занимался шофер и шахматист Франц), потом оставили нам гору консервированных продуктов… Ну, родственники да и только.
Самое удивительное в их поведении было даже не доброта (это все уже из-за изобилия, всю Европу же грабанули), а доверие, отношение к нам как равным, я бы сказал, высокочеловеческое. Доверие доходило до того, что оружие их так и валялось всю неделю в углу под вешалкой, не охранялась, никакой слежки за нами (за мной, молодым, рослым, я был выше Франца) не было…
Больше года жил я в оккупации и удивлялся больше, чем возмущался. Поражала даже тогда, в разгар войны, когда у немцев начались неудачи, когда оказалось, что они не готовы к войне в условиях нашей зимы, их организованность, забота о жителях вражеского города. Паёк всем выдавался бесплатно и… доставлялся на дом. В апреле 1942-го, после снежно-суровой зимы было сильное наводнение. К нам в дом, хотя он был на высоком фундаменте, пришла на полметра вода. Мы расположились со спасенными вещами на чердаке. Так нам, пострадавшим, усиленный паек развозили на лодках…
Ни одного жестокого случая по отношению к себе я не помню. Правда, однажды на улице Орла в лютую стужу немец стал просить, чтобы я продал ему свою шапку–ушанку. Я заупрямился, и он сорвал её с моей головы, а мне бросил кучу марок. Но это, я и тогда понял, от нужды и от чаяния…
И вот когда в декабре 1943 г. (подумать только – сорок семь лет назад) я, окончив краткосрочные курсы в разведшколе запасного полка и получив звание старшего сержанта, получил направление в отдельную дивизионную разведроту, то главный мой зарок был такой: ни врагов, ни своих не убивать. Тем басенкам в запасном полку, что–де немцы враги, так что души, дави, трави, расстреливай, вешай – все средства хороши, я, понятно, не верил, вспоминая Франца и других знакомых из стана недругов.
В справке об окончании разведшколы были сверххвалебные отзывы: отлично знает немецкий язык, овладел всеми видами азиатской и европейской борьбы и самообороны, вынослив, смекалист, с хорошей реакцией и что-то, не помню, ещё. Меня сразу без стажировки назначили помощником командира взвода. И тут случился один конфуз, из-за которого начались неожиданные неприятности. Дело в том, что командиром взвода только-только передо мной был назначен младший лейтенант лет на пять – шесть старше меня, но с ужасным гонором, не принятым в разведке чинопочитанием. Может, из-за этого бойцы наши (все в основном сержанты) съязвили: меня стали звать Старшой, а его, старшего по званию и возрасту Младшой. Колю-младшого это страшно бесило, и зло он нередко пытался срывать на мне: то лишний наряд подбросит, то пошлёт куда-нибудь за тридевять земель с пустяковым заданием, то отметить заслуги забудет… Злой был человек, верно, но мученической смерти, которая досталась ему, он всё же недостоин.
Впрочем, об этом позже, а сначала, как всё же, несмотря на зарок я стал убийцей первый раз.
Это был редчайший кошмарный случай: столкнулись две разведки: наша тихая, силами взвода (нас тогда было восемнадцать человек) и немецкая шумная, с боем, в которой иногда задействовано до тысячи нападающих. Да и в плен немцы, случалось, брали из траншей во время ночного боя по сто и больше наших бойцов и командиров.
Наша разведгруппа, столкнувшись с готовившимися в ночное наступление немцами, предотвратила этот ночной кошмар, спасла многих и многих от плена и, возможно, гибели, но сама попала в безвыходное положение. Мы по заранее разработанному плану сделали проход в минных полях и проволочном заграждении, проникли в траншею противника, взяли, связали и вытащили из траншеи «языка»–пулеметчика (за ним и охотились ориентируясь на его огневую точку), но когда стали возвращаться, на нейтральной полосе столкнулись с подползавшими к нашей линии обороны разведчиками противника.
К счастью, немцев первыми обнаружили мы. Стали совещаться, что предпринять. И тут Младшой струсил и запаниковал (куда спесь девалась). Его предложение было по сути предательством: отсидеться на нейтралке, дождаться, когда начнётся ночной бой, а потом – видно будет. Это значило обречь на гибель сотни наших тогда, когда в наших руках была возможность сорвать операцию немцев.
Бойцы наши, все шестнадцать, может, из-за нелюбви к зазнайке Младшому (были даже иногда реплики прикончить его в бою) поддержали меня и, таким образом, как бы отстранили своего командира от должности. Я предложил Младшому (и он безропотно согласился) остаться охранять пленного, а мы, все семнадцать (у каждого автомат ППШ, по два диска, по одной противотанковой гранате и по две «лимонки» решили ударить по немецкой разведке с тыла, предупредить своих, таким образом, об опасности, а потом, если повезёт, прорваться через немецкий заслон там, где будет легче. Всё получилось лучше не придумаешь: удар так ошеломил противника, особенно взрыв семнадцати противотанковых. Наши тут же открыли миномётный огонь. Немцы бросились к своей траншее и напоролись на наши автоматы. Путь к своим у нас расчистился, перед нами были только убитые и раненые. Я приказал отряду двигаться в глубь нейтральной (а та не меньше километра), а сам побежал за Младшим и «языком». Примчался в низину (что-то вроде овражка), где мы оставили Младшого, и глазам своим не поверил. «Язык» лежал на нашем начальнике, одной рукой (не помню какой) душил его, другой искал место, куда бы ткнуть кинжалом. Примчался я вовремя. Ногой выбил у фашиста кинжал из руки, но он тут же вцепился в горло Младшого двумя руками. Вот тут и кончилось моё самообещание не становиться убийцей. Я выпустил в голову «языка» весь заряд своего безотказного «ТТ». Младшой был так слаб, так полузадушен и избит, что я его приволок на себе вместо «языка». И смеху же было…
Смех на войне – самое могучее средство от многих бед и болезней. И Младшой, по-моему, впервые искренно сам над собой смеялся…
И вот что удивляет меня до сих пор: ни тогда, ни теперь – никогда я не испытывал и не испытываю угрызение совести за это убийство. Меня все хвалили за спасение Младшого, и я внушил себе, что по-другому было нельзя…
А так ли?
автор: Юрий Честных. командир разведвзвода 152 отдельной разведроты 3-й Ударной армии