IV. РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Как показали исследования языкового материала, отправной точкой процесса поиска самоидентичности в новой социокультурной среде для всех писателей-мигрантов является начало интеграции в «чужое» языковое пространство, однако этому решающему этапу предшествует фаза ознакомления с чужим внешним, т.е. физическим, объективным пространством. Предварительное, первоначальное освоение авторами / героями нового человеческого и предметного окружения происходит в рамках семантической оппозиции «свое – чужое». В ходе аккультурации соотношение структурных элементов этой оппозиции начинает модифицироваться в зависимости от характера и степени интегрирования индивидуального сознания писателя-мигранта в коллективное ментальное пространство немецкого социума.
Следует подчеркнуть, что процесс преодоления ИНАКОВОСТИ, зафиксированный в анализируемых текстах, представляет собой несколько последовательных этапов.
На первом этапе элементы базовой оппозиции «свое – чужое», как правило, находятся в отношениях антагонизма, как это происходит, в частности, на страницах автобиографического повествования Л. Горелик. Первым впечатлением от жизни в Германии для маленькой Лены является многообразие цвета, «пестрота» красок во всех сферах окружающей ее чужой действительности:
Als ich aus der ehemaligen Sowjetunion nach Deutschland kam, <…> schien das Land, das mein neues Zuhause werden sollte, in erster Linie bunt. Alles schien bunt, die Obstauslagen der Supermärkte, die Blumenwiesen im Stadtpark, die Menschen auf den Straßen in den bunten Kleidern. Am buntesten war der Schulhof. <…>
Im Klassenzimmer war auch alles bunt [7].
Радующая глаз полихромность жизни в «чужом» обществе становится для автора первым симптомом собственной ИНАКОВОСТИ, препятствующей освоению «чужого» объективного пространства: Dazwischen stand ich, meist verkroch ich mich in eine Ecke, drückte mich am Zaun herum, um die anderen nicht merken zu lassen, was mich so offensichtlich schmerzte: dass ich nicht dazu gehörte. Ich passte nicht in das bunte Gewimmel [7].
Факт первоначального неприятия автобиографической героини ближайшим окружением эксплицируется в тексте на основе описания не только ее собственного поведения как ответной реакции на это обстоятельство (глаголы sich verkriechen, sich herumdrücken), но и поведения окружающих („die Lehrerin < …> nahm mich kaum wahr.<…>Die Kinder fanden mich sonderbar, schlimmer aber waren die Lehrer, die mich der Einfachheit halber ignorierten“ [7]). Безусловно, главной причиной сложившейся ситуации было, прежде всего, незнание девочкой из Санкт-Петербурга немецкого языка, что она сама очень быстро осознала и начала стремительно осваивать «чужое» языковое пространство:
Ich <…> übte meine deutschen Sätze. Die Sätze bastelte ich abends mithilfe eines Wörterbuchs und meines Bruders<…>[7].
Переломным моментом в жизни автора становится встреча в новой школе с учителем, который по-человечески поддержал ее в этот трудный период и даже стимулировал к занятиям литературным творчеством. Но поскольку этот педагог говорил исключительно на швабском диалекте, именно этот диалект становится для Л. Горелик первым «своим» немецким языком. В результате в процессе кристаллизации новой самоидентичности автора наблюдается второй этап, сопровождающийся переходом «чужого» в новое «свое». Однако несколько позже, в процессе обретения жизненного опыта, будущая писательница обнаруживает, что это новое «свое» является «чужим» для остальной Германии, говорящей либо на общенациональном литературном немецком языке, либо на иных диалектах:
Noch später fuhr ich nach Hamburg, wo <…> die Menschen sich mit „Moin“ begrüßten und auf mein „Grüß Gott“ mit einem „Mache ich, wenn ich ihn sehe“ reagierten, und fühlte mich, als sei ich im Ausland gelandet, unsicher und fremd. So lernte ich Deutschland nach und nach kennen, das mit meinem neuen schwäbischen Zuhause häufig erstaunlich wenig gemein hatte [7].
Именно данный факт становится для Л. Горелик открытием новой «своей» Германии в качестве страны, которой мультикультурализм как явление присущ исторически. В цитируемом ниже текстовом фрагменте также обращает на себя внимание частотность употребления местоимения wir, которое становится рефреном для всего повествования и свидетельствует о завершении фазы полного интегрирования автора в новое социокультурное пространство:
Wir leben in einem Land, das von seinen historisch bedingten regionalen Unterschieden geprägt ist wie kaum ein anderes. Seien diese nun dialektaler, kultureller, traditioneller, politischer, geschichtlicher, religiöser oder sogar kulinarischer Natur <…> [7];
Wir leben in einem Land, zu dem die Vielfalt per Historie dazugehört, in einem Land, das sich nicht zuletzt durch diese zahlreichen Unterschiede wirtschaftlich, kulturell und sozial zu dem entwickelt hat, was es ist [7];
Die Diversität, die Heterogenität dieses Landes, die nicht in Frage gestellt wird, weil man es anders nicht einfach kennt, ist nicht zuletzt ein Merkmal Deutschlands. Die Tatsache, dass wir mit dieser Vielfalt nicht nur leben, sondern auf so vielen Ebenen von ihr profitieren, ist etwas, worauf wir stolz sein können [7].
Однако перед этим заключительным этапом аккультурации Л. Горелик прошла очередной этап освоения чужого языкового пространства, который увенчался полным успехом: «чужое» через новое «свое» частного характера (швабский диалект) становится новым «своим» глобального характера (общенациональный литературный немецкий язык). Результаты данного процесса фиксируются писательницей уже во взрослом возрасте, когда был опубликован ее первый роман, получивший одобрение критики и читательской публики:
Meine weißen Nächte, so heißt auch mein erster Roman, der 2004 erschien. <…> Irgendwann zwischen den ersten und den zweiten Weißen Nächten war Deutsch zu meiner Sprache geworden [7].
Справедливости ради следует отметить, что в возрасте 11-12 лет Л. Горелик пережила еще несколько промежуточных этапов на пути обретения национальной самоидентичности, связанных со стремлением отторжения истинного «своего» для замены его новым «своим» и с попытками сочетать старое «свое» с новым «своим». Однако окончательным итогом всех описанных процессов следует признать факт перехода писательницы на позиции полной интеграции в немецкое культурное пространство, что предполагает отрицание автором концепта толерантности, который лишь акцентирует ИНАКОВОСТЬ другого, и пропаганду действенности и значимости общечеловеческих ценностей в рамках концепта «Wir-Deutschland»:
Wir in Deutschland beherrschen von Haus aus einen Umgang mit Vielfalt, von dem viele lernen könnten [7];
Ob wir es wollen oder nicht, ob wir es gutheißen oder nicht, gehören sie [иностранцы, проживающие в Германии – Л.Б.], nein, gehören wir zu Deutschland. Wir, mit unserem zweiten (russischen) Pass oder der italienischen Großmutter oder den türkischen Eltern, dem albanischen Geburtsort, der französischen Muttersprache, den südafrikanischen Vorfahren und so weiter. <…>
Wir sind schon lange Teil des deutschen Alltags. <…> das Einzige, was uns miteinander verbindet, ist, dass wir nicht Urdeutsche sind. Die andere Eigenschaft, die uns untereinander, aber auch mit all den „Urdeutschen“ verbindet, ist, dass wir Teil Deutschlands sind.
Dies ist <…> unser aller Deutschland [7].
С интеграции в новое языковое пространство начинается процесс поиска самоидентичности и для Ильи Троянова. Не владея немецким языком на момент поступления в школу („Einschulung. Er kann einige Wortbrocken, seine Mutter kann einige Wortbrocken“ [21]), юный беженец из Болгарии сталкивается с неприятием со стороны одноклассников. Дети смеются над ним, что вызывает в герое жгучее чувство стыда, и он решает выучить язык настолько хорошо, чтобы никогда больше этого чувства не испытывать и таким образом защититься от враждебной «чужой», не принимающей его среды:
Als er ein Wort so ausspricht, dass es lustig klingt, ziehen die anderen Schüler Grimassen. <…> Nachträglich kommt es ihm vor, als habe er an diesem Tag beschlossen, die fremde Sprache so zu lernen, dass er sich nie wieder schämen muss. Er ahnt noch nicht, was seine Eltern von Anfang an wissen: Sprache ist Ermächtigung. Wer das Alphabet beherrscht, kann sich selbst verteidigen [21].
Однако, освоив язык, сделав его новым «своим», юный И. Троянов осознает, что сам он для «местных» („Einheimische”) так своим и не стал. Они признают мальчика из Болгарии и отдают должное его знаниям, однако ненемецкое имя автора маркирует для немцев его ИНАКОВОСТЬ:
Über seinen Namen wird er auffällig. Weil andere ihn über seinen Namen zu begreifen haben [21].
И. Троянов приходит к выводу, что многолетние попытки мигранта утвердиться в новом обществе как в «своем», получить статус его полноценного члена никогда не могут завершиться абсолютным успехом, поскольку окружающие чувствуют в нем отсутствие чего-то существенного, что объединяет их всех между собой:
Egal, wie viele Jahre seit seiner Flucht vergangen sind, die Einheimischen kennzeichnen ihn als jemanden, der etwas Essentielles nicht mit ihnen teilt [21].
В результате у него возникает чувство чужеродности („das Gefühl des Fremdseins“) по отношению к новому «своему». Это мешает ему видеть перспективу в будущем и возвращает в прошлое к покинутому старому «своему», заставляет думать о стране, из которой он бежал, как о потерянном рае, и автор / герой погружается в ностальгию:
Der Geflüchtete fastet gemäß den Geboten der Sehnsucht. Er wird Mitglied eines Kults namens Nostalgie. <…>Alles, woran es ihm mangelt, das verschlossene Paradies [21].
Автор понимает, что, уехав из Болгарии в юном возрасте и потеряв практически всякую связь с родиной, забыв родной язык, он, тем не менее, не полностью от нее оторвался:
Der Geflüchtete hat das Land seiner Geburt verlassen, aber er lässt es nie hinter sich. Selbst wenn er behauptet, es interessiere ihn nicht mehr. Selbst wenn er es völlig ignoriert [21].
Поворотным моментом для И. Троянова является поездка на родину, ставшая возможной после падения «железного занавеса». Волнение, испытанное им перед прибытием, оборачивается разочарованием, так как детские воспоминания о жизни в родном городе, дополненные образами ностальгирующего взрослого, не соответствуют действительности. Иллюзия связи со своими корнями, с домом оборачивается осознанием, что и для этого общества он – чужой. Поэтому для своего возвращения на родину (Heimkehr) писатель изобретает термин Fremdkehr, констатируя свою чуждость по отношению к старому «своему».
Здесь берет начало построение гибридной самоидентичности автора как продукта индивидуального осмысления им своего жизненного пути:
Die Identität wird einem bei der Geburt gegeben, aber sie wird von demjenigen bestimmt, der sie trägt. Sie ist kein Erbe. Ich bin der Vielschichtige… [21].
Новая идентичность формируется на основе синтеза разнообразного культурного и языкового опыта. Осознание этого маркируется для И. Троянова своеобразным духовным пробуждением, под влиянием которого отчуждение по отношению как к стране пребывания, так и к стране происхождения приобретает амбивалентный характер. С одной стороны, это нежелательное явление, исключенность из общества, с другой – это позиция, которая позволяет незаинтересованным взглядом оценивать происходящие в обществе события. Она формирует у человека самосознание и уверенность:
Entfremdung ist ein Daseinszustand, aber auch eine Technik, Distanz eine wohlbedachte Positionierung. Das Glück sich häuten zu dürfen. <…> Entfremdung ist eine Übung in Demut, die das Selbstbewusstsein stärkt [21].
Таким образом, потеряв старое «свое» и не обретя новое, автор оказывается в позиции между «чужим» и «чужим». Не видя возможности ни для полноценной интеграции, ни для реинтеграции, И. Троянов решает этот конфликт, выводя себя из позиции «между» в позицию «над» обеими культурами, что приводит его к идее космополитизма:
Wer nirgendwo dazugehört, kann überall heimisch werden [21].
Развивая эту мысль и все больше в ней утверждаясь, И. Троянов экстраполирует свою идею о космополитичности отдельного человека на все человечество и видит в нем единственно верный путь:
Die Menschheit kann nur kosmopolitisch überleben [21].
Проблема полиидентичности в контексте преодоления многоуровневых языковых, культурных и социальных кодов становится одной их главных тем сборника рассказов Эмине Зевги Эздамар „Mutterzunge“ (1990). Этот сборник - попытка художественной переработки собственного жизненного опыта писательницы, принадлежащей к первому поколению немецкоязычных мигрантов с турецкими корнями.
Первые сложности, связанные с размыванием самоидентичности, безымянная героиня рассказа „Mutterzunge“, являющаяся alter ego автора, связывает с языком. У «ее» немецкого языка нет культурного бэкграунда, хотя она почти в совершенстве им владеет:
In der Fremdsprache haben Wörter keine Kindheit [14].
Родной турецкий язык, в свою очередь, постепенно становится для рассказчицы чужим. Слова родной матери, сказанные на турецком, воспринимаются ею «как хорошо выученный иностранный язык» („wie eine von mir gut gelernte Fremdsprache“ [14]). Впрочем, и слушая историю матери юноши, ожидающего своей казни в турецкой тюрьме, она также чувствует, что отдаляется от своих корней: ей показалось, «словно она сказала эти слова на немецком» („als ob sie diese Wörter in Deutsch gesagt hätte“ [14]). Буквы и надписи также воспринимаются ею как «хорошо выученная иностранная письменность» („wie eine von mir gut gelernte Fremdschrift“ [14].
В Берлинском мульти-культи-кафе героиня задается вопросом, когда же она потеряла свой родной язык: „Wenn ich nur wüßte, wann ich meine Mutterzunge verloren habe“ [14]. «Растворение» в новой культуре пугает героиню. Возможно, именно поэтому со своим вторым «я», про-личностью и родным языком она может встретиться только в пограничных пространствах: в снах, в поездах, пересекая границу. Преодолевая физические (телесные), географические (Турция-Германия, Восточный и Западный Берлин) или имагинерные (явь-сон) границы, она чувствует себя в зыбком пространстве «между двух миров»:
Stehe auf, geh zum anderen Berlin, Brecht war der erste Mensch, warum ich hierher gekommen bin, vielleicht dort kann ich mich daran erinnern, wann ich meine Mutterzunge verloren habe. Auf dem Korridor zwischen zwei Welten [14].
Берлин становится метафорой разделения не только Германии, но и границы между «своим» и «чужим»:
Warum stehe ich im halben Berlin?<…>Ich werde zum anderen Berlin zurückkehren [14].
Возвращение в «другой Берлин», согласно концепции Э. З. Эздамар, −это возвращение к себе и своим корням. По мнению писательницы, существуют «Восточный Берлин», «Западный Берлин» и «Берлин иностранцев» (Ausländer-Berlin). При этом «Берлин иностранцев» - временное пространство для гастарбайтеров, которые приехали сюда лишь на заработки и через год планируют вернуться на родину. Таким образом, Германия представляется им неким провизориумом, временным пристанищем.
Героиня принимает решение отправиться на поиски нового языка и найти себя через языковую идентичность своего деда, который, возможно, поможет ей лучше понимать мать:
Vielleicht erst zu Großvater zurück, dann kann ich den Weg zu meiner Mutter und Mutterzunge finden [14].
Дедушка, владеющий только арабским, и героиня, знающая исключительно латынь, не смогли бы без помощи жестов понять друг друга или рассказать друг другу свои истории. Поэтому рассказчица отправляется в Западный Берлин, чтобы выучить арабский язык у мастера Ибн Абдуллы.
Продолжение вышеописанной истории обнаруживается в рассказе «Großvaterzunge», в котором один из персонажей - специалист по арабскому языку считает неуместным общаться с героиней - восточной женщиной на немецком, но на данный момент это их единственный язык-посредник. Рассказчица начинает осознавать, что языковой пуризм, также, как изолированная идентичность, становятся невозможными в современных условиях. Даже исторически родной язык невозможно выучить изолированно от другого. В результате в процесс изучения ею арабского языка невольно вмешиваются голоса немецких ориенталистов («Ich lernte sehr leise, hinter dem Vorhang waren sie laut, ihre Sätze und meine Sätze mischten sich» [14]), а турецкая песня сливается с арабскими словами („<…>dann kam wieder ein türkisches Lied, und das mischte sich in die arabischen Wörter“ [14]).
Таким образом, бинарные оппозиции «родной язык – другой язык», «явь-сон», «Восток - Запад», «Восточный Берлин - Западный Берлин» представляют собой доминирующий инструмент авто- и мета-репрезентации «своего» и «чужого» в рассказах Эмине Зевги Эздамар.
Болезненный опыт миграции выражается в ощущении ее героиней раздвоенности, постоянной необходимости (ре)конструирования собственной идентичности. В процессе познания своей истинной сущности авторское alter ego опирается не традиционно на «другого», а видит все через призму собственной фигуры, проявившейся более четко через увеличительное стекло чужого пространства. «Чужое», таким образом, становится лишь посредником в познании «своего».
Как очевидно, доминирующую роль в этом сложном процессе играет языковой фактор. Интегрируясь в «чужое» языковое пространство и осваивая его, Э. З. Эздамар постоянно возобновляет поиски своего родного языкового пространства, пытаясь вернуться к собственным национальным корням, вследствие чего речь идет о возникновении такой формы гибридной идентичности, которую мы бы назвали «ретроградной интеграцией». Это означает, что интеграция в «чужое», ставшее в определённой степени новым «своим», осуществляется параллельно с реинтеграцией автора в старое «свое». На фоне формальной адаптации к жизни в Германии писательница продолжает оставаться в состоянии некоего внутреннего диссонанса, что отражается прежде всего в сфере языка.
Обобщая результаты исследования, можно констатировать тот факт, что все три немецкоязычных автора-мигранта в ходе становления собственной гибридной идентичности проходят аналогичный поэтапный путь освоения нового культурного и языкового пространства, основанный на семантической оппозиции «свое – чужое», однако у каждого из них существует свой вектор движения.
Если для Л. Горелик в целом характерна однонаправленность в процессе интегрирования в современный немецкий поликультурный мир, то в ситуации с И. Трояновым речь идет о переменном, своего рода «челночном» перемещении между двумя полюсами. При этом каждый раз конечный пункт на обоих векторах движения становится для писателя болгарского происхождения очередной «точкой возврата». В итоге И. Троянов выходит на позицию «над-своего» и «над-чужого», оказываясь в состоянии трансидентичности, что традиционно рассматривается как позиция космополитизма. В свою очередь на пути интеграции в немецкое языковое пространство писательницы турецкого происхождения Э. З. Эздамар наблюдается флуктуация ретроградных векторов движения к старому «своему» с возвращением на исходные позиции определённой этаблированности в новом иноязычном социуме
I. Conclusions
Познание особенностей становления гибридной идентичности в условиях современного мультикультурного общества представляется наиболее эффективным на основе изучения текстов писателей-мигрантов, анализирующих процессы собственного опыта освоения иноязычного культурного пространства. Именно язык становится тем основным инструментом, посредством которого осуществляется интеграция представителей иных национальностей в новую социокультурную действительность. Проведенный в статье анализ специфики формирования гибридной идентичности писателей-мигрантов в рамках немецкоязычного дискурса может служить определенным импульсом к дальнейшей разработке проблемы мультикультурного взаимодействия в русле совокупных междисциплинарных исследований.
References
[1] Gnatyuk O. L. (2010). Osnovyteoriikommunikatsii.[перевод на английский]M.: KNORUS.(InRuss.)
[2] Egorshina N. V. (2002). Narrativnyydiskurs: Semiologicheskiy i lingvokulturologicheskiyaspektyinterpretatsii.[перевод на английский]. Дисс. д-р филол. наук. Тверь. (InRuss.)
[3] Behravesh, M. (2016) Migration und Erinnerung in der deutschsprachigen interkulturellen Literatur.Bielefeld: Aisthesis.
[4] Bhabha, H. (2000). On Cultural Choice. In The Turn to Ethics, M. Garber, B. Hanssen, R.L. Walkowitz. (eds.). London: Routledge, 181 – 200.
[5] Chiellino, C. (2000). Interkulturelle Literatur in Deutschland. Stuttgart, Weimar: Verlag J.B. Metzler.
[6] Freist, D., Kyora, S., Unseld M. (2019). Transkulturelle Mehrfachzugehörigkeit als kulturhistorisches Phänomen. Räume – Materialitäten - Erinnerungen. Bielefeld: Transcript Verlag.
[7] Gorelik L. (2012). „Sie können aber gut Deutsch!“ Warum ich nicht mehr dankbar sein will, dass ich hier leben darf, und Toleranz nicht weiterhilft. München: Pantheon.
[8] Griem, J. (1998). Hybridität. In: Metzler Lexikon Literatur- und Kulturtheorie. Ansätze – Personen –Grundbegriffe / A. Nünning (Hg.). Stuttgart; Weimar: Metzler.
[9] Hall, S. (1999). Kulturelle Identität und Globalisierung. In: Widerspenstige Kulturen. Cultural Studies als Herausforderung. Hörning, K. H./Winter, R. (Hrsg.). Frankfurt a.M.: Suhrkamp Verlag, 393-441.
[10] Hoff, K.(2008): Literatur der Migration-Migration der Literatur. (Texte und Untersuchungen zur Germanistik und Skandinavistik). Frankfurt, Peter Lang.
[11] Hoffmann, M. (2006). Interkulturelle Literaturwissenshaft. Eine Einführung. Stuttgart: UTV.
[12] Isterheld, N. (2017). In der Zukunft Europas. Zur deutschsprachigen Literatur russischstämmiger AutorInnen. Bamberg: Unversity of Bamberg Press.
[13] Kresic, M. (2006). Sprache, Sprechen und Identität zur sprachlich- medialen Konstruktion des Selbst. München: Ludicium.
[14] Özdamar, E.S. (2013): Mutterzunge. Berlin: Rotbuch Verlag.
[15] Posner, R. (2003). Kultursemiotik. In Konzepte der Kulturwissentschaften. Theoretische Grundlagen – Ansätze – Perspektiven. Nünning A., Nünning, V. (Hg.). Stuttgart. S. 39 – 72.
[16] Rogobete, R-S. (2016). Sprache Und Identitätsbildung In Der Migrationsliteratur. In Annals of the University of Craiova, Series: Philology, English, EdituraUniversitaria Craiova 2016, Vol1., N XVII. 219-228.
[17] Schmitz, H. (2000). Von der nationalen zur internationalen Literatur. Transkulturelle deutschsprachige Literatur und Kultur im Zeitalter globaler Migration. Amsterdam: N. Y. 2009. 21-45.
[18] Steinberg, R. (2019).Zugehörigkeit, Autorschaft und die Debatteum eine Migrationsliteratur. SašaStaniši und Olga Grjasnowa im literarischen Feld Deutschlands. In: Transkulturelle Mehrfachzugehörigkeit als kulturhistorisches Phänomen. Räume-Materialitäten. Erinnerungen. Dagmar Freist, Sabine Kyora, Melanie Unseld (Hg) Bielefeld: Transcript Verlag, 2019. 181-206.
[19] Stratthaus, B (2005). Was heißt die „Interkulturelle Literatur“? Duisburg-Essen, 2005.
[20] Thim-Mabrey, Ch. (2003). Sprachidentität – Identität durch Sprache. Ein Problemaufriss. In: Sprachidentität – Identität durch Sprache. Tübingen Beiträge zur Linguistik, Janich, Thim-Mabrey (Hg.). Tübingen, 1 – 19.
[21] Trojanow I. (2017). Nach der Flucht. Frankfurt a. M.: Fischer Verlag.
Часть исследования выполнена в Балтийском федеральном университете им. И. Канта в рамках гранта РНФ (№18-18-00442) «Механизмы смыслообразования и текстуализации в социальных нарративных и перформативных дискурсах и практиках».