— Аглая, у нас неприятности в семье. К сожалению, мы не сможем уже в ближайшее время оплачивать аренду дома и твое обучение у маэстро. Мы вынуждены экономить. Так что, дочь, возвращайся, будем что-то решать, — мама пыталась сдерживаться, но видно было, что слезы того и гляди прорвут плотину, и мне придется по международной линии проводить сеанс психотерапии. Что не очень желательно, учитывая услышанную информацию. Я еще до конца не осознала масштабы катастрофы, потому что не иметь средств для оплаты аренды дома в Италии — это настолько не вяжется с моим представлением о жизни, что легче себя в спину укусить, чем мне понять, что такое экономить.
— То есть ты хочешь сказать, что со следующего месяца я живу в Москве? — на всякий случай переспрашиваю, чтоб убедиться, что слово «неприятности» я поняла верно.
— Да, девочка моя! Георгий уже заказал билет. Прости, не бизнес-класс. Не обижайся, дочка, — уровень просительности и обреченности в голосе мамы уже зашкаливал.
— Ма, не переживай. Я прилечу, и мы вместе разберемся, — на этой беспечно бодрой ноте безбожно фальшивлю и нажимаю отбой, чтоб не сорваться самой. Конечно, если брать нас двоих с мамой, то скорей я была старше. Это я поняла, как только научилась анализировать. Моя Арина Витольдовна — эдакая нежная фиалка. Если б она жила в девятнадцатом веке, то неизменными ее спутниками были б нюхательная соль и лавровишневые капли, которыми чеховские героини лечили мигрень и растрепанные чувства.
Ей крупно повезло, что она вышла замуж за папеньку, иначе ее тонкая душевная организация не вынесла бы свинцовых мерзостей нашей реальности. К хозяйству она не прибита, прислугой командовать не умеет, устраивает благотворительные мероприятия то в пользу домов престарелых, то в пользу детских домов. Это-то, конечно, благое дело, но в свое время, до отъезда в Италию, мне лично, за отсутствием времени у папеньки, много раз приходилось выпроваживать «представителей» различных фондов спасения кого-либо, начиная с галапагосских черепах и мадагаскарских лемуров до голодных детей Папуа Новой Гвинеи.
Не хочу сказать, что мама глупенькая, но отказать кому-либо ей очень и очень трудно. Она ужасно добрая и ранимая. Такой оранжерейный цветочек. Мамуля сильно расстраивается из-за всего, чего только можно, словно чувствуя свою вину за то, что кто-то живет бедно или совсем голодно. Поэтому к ней и присасываются всякие пиявки. Слава Богу, что я не в нее. От нее только вокальные данные неплохие, а фигурой и характером я в бабушку, папину маму, которая окончила четыре класса чуть ли не церковно-приходской школы, но никогда не заламывала руки в страдашках, а предпочитала, подобрав сопли, действовать.
Арина Витольдовна же в ужасе закатывала глаза, даже когда я приходила с улицы с ободранной коленкой или дыркой на платье. И хотя мне было ее искренне жаль, но тяга к интересному неизменно оказывалась сильней. Как это я не залезу на дерево? Ну и что, что потом пожарную машину придется вызывать, чтоб меня стащить! Зато доказала, что я не хуже Маугли! А что я дома творила! Вау! Купала кота в унитазе, наряжала питбуля в мамин лифчик. За полчаса успевала поменять дизайн в какой-нибудь из комнат при помощи подручных средств — маминой косметики, вытащенного из холодильника томатного соуса, растопленной на батарее шоколадки. И не только.
Как говорят искусствоведы, творчество раннего периода Аглаи Славинской не представляет особой художественной ценности, потому что автор использовал необычную палитру красок, извлеченную из ночного горшка. Наверно, потом мне стало стыдно, ибо я такого не помню. А мама могла что-нибудь и напутать. Короче, это была не я. Или все равно не докажете...