Местные и понаехавшие
Местное население оживилось с появлением понаехавших. С холма вёл неусыпные наблюдения дед Ваней на своей дохлой почтовой кляче. Буквально каждый наш шаг высвечивался его прозорливым оком, хоть сам он и видел на полметра. Пристальные наблюдения за поведением наших пчёл, оказывается, осуществлял и Петров Юрий Фёдорович. Он-то тоже привёз в Пустовский пятнадцать семей, но! Странно, что они не приносили ему мёда, как будто в природе и не было взятка. Все его соты были забиты пыльцой и расплодом. Но где же мёд? Это же издевательство! Когда мы откачивали свои пасеки он, как бы, невзначай прохаживался взад и вперёд, косясь на наши полные рамоносы. А однажды, он дружески (будто бы) обнял меня за плечи и начал елейным голосом распространяться о том, что, де, пчёлок-то поить надо, а то они к нему летят на подворье и выпивают всю воду, а ещё ненароком залезают к нему в ульи и воруют мёд. Большей глупости, чем эта, я ещё не слыхивал. Потом он кому-то откровенно признался, что наших пчёл он посыпал мукой и, как только они прилетали к нему на подворье, он их бил хлополкой, как мух.
В действительности, повторялось одна и та же картина. Михалычевы пчёлы несли мёд, в то время как другие бедствовали. Конечно же эта ситуация могла кого угодно взбесить. Мы, конечно же, понимали, что мы «пришлые люди», хоть и на законных основаниях поселились в хуторе. С каждой откачки мы наливали всем аборигенам по килограмму мёда и разносили его в качестве угощения. Кто-то нас благодарил и навязывал свои деликатесы в виде пышек, капусты и тыквы, а кто-то шипел в подворотнях, что сами-то мёд тоннами качают, а им лишь «нистожную баночку ссуливають».
На своих «партсобраниях» мы обсуждали складывающуюся ситуацию, но к единому мнению не приходили – каждый видел её по-своему.
Павел, например, хорошо зная местный менталитет, негодовал: «Хватит дразнить казаков большим количеством пчёл! Неужели нельзя иметь по тридцать хороших семей, чтобы, не выпендриваясь, качать мёд?!»
В романе Шолохова «Тихий Дон», когда Григорий Мелехов въезжал со своей сотней в хутор Ключи, недалеко от Кумылги, казаки насчитали там триста колод пчёл.
«…- А вот медов, парень, тут до чёрта. У одной старухи триста колодок…
…Григорий убрал коня, пошёл на пасеку…» (Это была уже другая пасека, не бабкина). «…Хозяин, престарелый курчавый казак, выбирая из бороды засетившихся пчёл, встревожено говорил Григорию:
- Вот эту колоду надысь купил…»
Прошло каких-нибудь восемьдесят лет и пасека в количестве триста семей стала неперевариваемым фактом, вызовом общественному укладу: раз у меня нет, значит и у тебя быть не должно!
Как-то после того, как я произвёл откачку майского мёда, ко мне заглянул бывший председатель колхоза, водивший когда-то пчёл.
- Ну, что пчеловоды, накачали мёд? - и, не дождавшись ответа, начал сочувственно сетовать на погоду, на отсутствие взятка и, в общем, на плохие дороги и дураков, которых так много расплодилось под перестроечный шумок. Увидев, как я черпаю из фляги мёд, он поинтересовался, не прошлогодний ли. «Да нет, вот скачал, - с боярышника. Попробуйте…» Недоверчиво лизнув с ложки, экс-пред, очевидно, на целый день распрощался с хорошим настроением.
«…- Нонешный год взятка хороша. Чебор цвёл здорово, несли с него. Рамошные - способные улья. Завожу вот…»
Мне приходилось общаться с пчеловодами, на которых успехи других собратьев действовали стимулирующе. Например, стоял я с одним пчеловодом, приехавшим из Киргизии, так он не давал мне покоя, всё расспрашивал про Михалыча, не переставая удивляться его методам.
Были и такие медосборщики, которые не переносили чужих успехов. Чужие успехи действовали на них подавляюще, просто убивали в них всё светлое и человеческое, заставляли исходиться слюной и в порыве доказать, что Михалыч «брехун каких свет не видывал и нечего его слушать»…
«Григорий пил чай с густым, тянким, как клей, мёдом. Мёд сладко пахнул чабрецом, троицей, луговым цветом…»
А теперь, вот, они опять захотели, чтобы тутова стояли триста колодок и мёд, понимаешь, чтобы пахнул чабрецом и луговым цветом.