Возвращаясь мысленно в годы молодости, я часто вспоминаю тот недолгий период, когда пришлось снимать комнату в коммунальной квартире, а вернее, в бараке с длинным коридором и полутора десятками обшарпанных, чисто символических дверей, которые открывались в этот коридор и не запирались никогда. Живые картинки из той, во многом смешной, а более грустной жизни до сих пор живут в моей памяти и время от времени, словно большие воздушные пузыри, всплывают на поверхность, пугая меня тревожными снами.
Странная парочка
Вот и сегодня целый день хожу под впечатлением, приснилась мне та ещё парочка. Жук и Непруха. У нас было принято называть соседей не по именам, а вот так, по прозвищам, на которые никто никогда не обижался. «Жук да Жук!», - кричали и дети, и взрослые. И всем было понятно, почему так звали этого немолодого уже юркого мужичка с яркими живыми глазами. Имел Жук характерную для цыган внешность, и хоть утверждал, что в нём течёт половина русской крови, четверть хохлятской и только четверть цыганской, но и эта четверть так сильно прорезалась в его облике и в характере, что все остальные части там будто и не ночевали.
Так уж, видно, сильно у цыган желание не пропасть, не раствориться среди народов, которые побеждают их числом жителей. Носил Жук обычно до блеска начищенные сапоги и красную рубаху в мелкий горошек, перетянутую в тонкой талии рыжим кожаным ремешком.
Бороду брил или нет, не знаю, не видела никогда, но мягкая растительность не висела на его лице неприбранными сосулями, а едва курчавилась по щекам, придавая всему его облику какой-то особый задор и молодость. Вообщем, с ним всё было понятно.
А вот почему жену его звали Непрухой, это как-то стёрлось, утонуло, наверное, я и об этом знала когда-то, да вот беда, поработало с моей памятью время, стёрло и намёка не оставило. Помню только, что была Непруха в отличие от Жука длинноногой, худобенной, ни впереди, ни сзади ничего не топорщилось у неё под платьем, висело оно будто на коле.
Поэтому барачные мужики, да зачастую и бабы, обозлившись, называли Непруху мешком с костями. Странным казалось, как ей, такой тощей да нескладной, удалось красавца Жука выцепить. Достоверными сведениями об этом барак не располагал, а потому каждый придумывал свою историю. Рассказывали даже о том, что выходила она его после отчаянной цыганской драки, когда Жука, исполосованного ножами, к ним в больницу привезли, будто бы все уж на его жизни крест поставили, а она не отступилась. Выполнив днём свои санитарские обязанности, ночами дежурила у его постели, бульончики ему варила, с ложечки кормила, так и влюбила в себя.
А после выписки и совсем к себе в барак на постоянное жительство забрала. Детей у них не было, не молодыми уж встретились, а потому Непруха всю свою нерастраченную материнскую любовь на Жука направляла. Жизнь, если честно, они вели какую-то странную. Обычно с наступлением очередного лета барак с неприкрытым любопытством ждал, когда из-за двери Жука и Непрухи послышатся громкие голоса, густой басовитый голос Жука и тонкий, визгливый - Непрухи. Когда этот час наступал, бабы бросали поварешки в кастрюли и мчались к их двери, по пути простукивая тех, кто такой интересный момент не уловил.
Бесплатный спектакль
А из-за двери уже вовсю неслось:
- Ну, не молод, не молод я… И что?
Бабы шикали друг на друга, боясь пропустить хоть слово.
Непруха, зная, что под дверями её комнаты собрался весь барак, хитрила, и поэтому её ответы не всегда можно было разобрать. А Жук, как заправский актёр, выдержав вескую паузу, продолжал:
- И что пристала, почему да почему? Откуда я знаю? Тоскую я… Каждая клеточка во мне тоскует, каждый атом…
Непруха обречённо падала на стул, это было слышно по характерному надсадному скрипу. Мы представляли, как она вытирает передником глаза и готовит Жуку достойный ответ. Вот-вот, сейчас врежет…
- Знаю я, какой атом у тебя тоскует, - срывалась на визг Непруха. – Кобель ты, старый кобель…
Мужики на такой ответ белозубо скалились, а бабы стыдливо прикрывали глаза.
- Помолчи! Глупость свою не афишируй, и так все знают, сколько извилин в твоей голове. По небесам я тоскую, дурья башка, по небесам. Да не по этим, которые из окошка видны, а по новым, неизвестным… Тянет меня, понимаешь? Тянет уйти из-под твоего крыла, хоть убей меня, а тянет…
Мы слышим, как Непруха плачет, жалеем её, прикладывая ладошки к искривленным печалью губам. Потом, справившись с собой, она каким-то совсем другим голосом говорит:
- Свитер возьми, который я тебе в прошлом годе связала, холодно ещё, простудишь свои старые кости, а мне потом лечи тебя…
Бабы дружно ахают: «Отпустила!»
- Нет, не возьму, - возражает Жук, - скоро потеплеет, вон и так уж ветер переменился. Да я как в эту новизну окунусь, ничего не стану замечать…
Мы представляем, как он подходит к Непрухе, прижимает её голову к своей красной рубахе, вытирает размокшее от слёз лицо и начинаем тоже дружно шмыгать носами, а мужики обречённо машут руками и уходят на улицу, по пути нервно закуривая.
- Смирись…, - слышится из-за двери. – Раз полюбила меня такого, терпи…
- Невозможно смириться… Куда ты идёшь? К кому? И так каждый год…
Слышу, как моя хозяйка, молодая, но до ужаса несчастная женщина по прозвищу Крошка начинает тоненько скулить, мы понимаем, как она в этот миг завидует Непрухе и жалеет себя, одинокую, никому не нужную в этой жизни. На неё шикают, потому что за дверью продолжает разыгрываться драма, временами переходящая в комедию, потому что Жук (и все это понимают) начинает откровенно заливать, потому что никому не хватает воображения кинуть свой взор так далеко, как простирает его Жук.
- Да ни к кому я не иду, к себе иду, к матушке природе иду. Хочешь, идём со мной. Ветер, горы… Песни пастухов, костры на склонах…
Бабы шумно вдыхают ноздрями дымный воздух, который плывет по крылечку и невольно заплывает в коридор, будя растревоженное бабье воображение. Они уже видят себя рядом с Жуком на этих неведомых горных склонах, слышат не слыханные ранее песни пастухов, и мне кажется, что в их потухших раньше времени глазах начинают остервенело плясать сумасшедшие языки пламени.
Ей Богу, бомж
А Жук плетёт и плетёт свою нить, только кажется, что он рассказывает Непрухе, а на самом деле рассказывает сам себе, потому что, когда Непруха спрашивает, хорошо ли он отпросился на работе, Жук долго молчит, и только, когда она задаёт этот же вопрос ещё раз, откликается и успокаивает её:
- Хорошо, хорошо. Да они всё знают, я потом отработаю, выдам своё, я вернусь, знаешь, какой сильный. Мне ведь немного нужно, по земле босиком походить, свежим ветром подышать, увидеть новые лица…
- Так взял бы путёвку в санаторий да и ехал, как все путные люди, а то бродишь незнамо где. Бомж, ей Богу, бомж. Люди надо мной смеются. Говорят, что по любовницам шастаешь. А мне лучше бы, коли по любовницам, а то сгинешь, я и знать не буду, где ты. Ты хоть звони…
Жук поднимается, скрип его сапог служит сигналом тому, что спектакль окончен, и всем пора расходиться по домам.
Когда Жук уходит, вскинув на плечо свой вещмешок, Непруха долго сидит печальная, бабы время от времени заходят к ней, жалеют, а некоторые, совсем ярые, советуют:
- Да гони ты его к чёртовой матери, это уж тоже не муж, каждое лето шляется по месяцу незнамо где…
А маленькая кругленькая Крошка добавляет: «Лучше одной жить, чем с таким…».
Но слёзы на её щеках, ещё не просохшие как следует, выдают всю фальшь совета, и потому Непруха глядит на неё недоверчиво и даже чуть-чуть насмешливо.
Непруха не соглашается с бабами, она мотает своей маленькой, как луковка, головой и возражает:
- Он не виноват, это всё атомы…
- Идиот он у тебя, а не атомы…
- Пусть и идиот, но все равно свой…
Дорогие читатели! Буду рада вашим лайкам, комментариям и репостам!