По номеру в записке Оля не позвонила. После расставания с Игорем она боялась просить у кого-то помощи.
Когда она съезжала со съемной квартиры, у них состоялся последний разговор. Она спросила только одно: как он мог крутить роман за ее спиной, если видел, что ей плохо и нужна помощь. Игорь ответил, что в этой жизни каждый сам за себя. Никто не обязан ей помогать, и он, Игорь, тоже не обязан. «Каждый выкручивается как может, ты же понимаешь. Или не выкручивается, если не хватает сил. Жизнь жестока, а ты что хотела?»
Начало здесь. Предыдущая часть здесь.
Оля хотела простого человеческого отношения к себе. Сочувствия от человека, который говорил, что любит и всегда будет рядом.
Теперь она все чаще винила себя: а вдруг она и правда что-то делала не так? Вдруг надо было нанять маме сиделку, приезжать к ней раз в месяц, а с Игорем проводить больше времени? Вдруг она правда была не готова к семье и детям, а он всего лишь это разглядел и выбрал более подходящий вариант?
Поэтому она и не позвонила Матвею. Ведь даже если человек предложил ей помощь, она должна справляться сама.
К счастью, во время аварии ее спас пристегнутый ремень: из последствий было лишь несколько ушибов. Оля вызвала эвакуатор, поставила машину около дома. Кузов помялся, но на ремонт не было ни денег, ни сил.
Теперь у нее не осталось ничего. Ни работы, ни отношений, ни семьи. Только мамина квартира и кот.
Кот был единственным, что заставляло ее вставать с кровати. Сама она забывала поесть порой по два-три дня. Рыжик был с этим категорически не согласен и два раза в день уверенно оповещал весь мир диким мявом о том, что он требует еды. За едой надо было ходить в магазин. За котом надо было убирать, а это каждый раз напоминало о том, почему заболела Олина мама.
Чем дальше, тем больше этот рыжий гад ее бесил. Она хотела просто лежать сутками, и чтобы никто ее не трогал. Она хотела тишины. Она, в конце концов, просто не хотела жить. Кот орал. Наверное, он тоже ее ненавидел. И им было никуда не деться друг от друга, как космонавтам, запертым в космическом корабле в тысячах километров над землей.
— Мя-а-а-ау!
Оля не хотела просыпаться. Оле снилась мама. Оле снилось, что она беременна от Игоря, что у нее будет дочка, и она пришла к маме поделиться радостью: видишь, у меня получилось, у тебя будет внучка! Во сне все было хорошо, и Оля не хотела просыпаться.
Если честно, она уже давно не хотела просыпаться. Совсем. Только спать и видеть во сне то, чего у нее больше никогда не будет.
Кот снова орал. Оля стащила с ноги носок и швырнула в него. Кот не успокоился. И тогда она не выдержала.
— Да как же ты достал-то меня, скотина! Прав был Игорь, сто раз прав, надо было сразу отдать тебя в приют! И я сейчас исправлю эту ошибку! — Оля вскочила с кровати, бросилась к шкафу, где лежала переноска, потом за котом. Рыжик прижал уши и забился под диван. Оля сунулась за ним. Кот вцепился ей в руку.
И тогда слезы сами брызнули из глаз. Оля просто сидела на полу, глядя, как кровь из оцарапанных пальцев капает на ковер, и ревела, как маленький ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.
Сколько она пролежала вот так, ничего не чувствуя? Она не помнила, но казалось, что прошли недели. И теперь она плакала за все эти недели. Обо всем: о маме, о потерянной работе, о разбитом сердце, о сломанной машине, о том, как она устала, о боли в оцарапанной руке. Да даже об этом дурацком ковре, пятна с которого теперь тоже надо будет смывать, а у нее совершенно нет на это сил…
Когда что-то теплое и мягкое ткнулось ей в руку, она сначала не поняла, что это. Теплое и мягкое ткнулось еще раз. Оля с удивлением открыла глаза и поняла, что это Рыжик.
Кот, который так долго ее ненавидел, теперь бодал ее своей глупой рыжей башкой и урчал, как трактор. Потом заглянул в глаза и вопросительно мяукнул. Как будто пытался спросить: что случилось, почему ты плачешь? И еще раз потерся об ее руку.
Оля зарыдала еще сильнее. Эта жалость со стороны кота словно прорвала какую-то плотину внутри нее.
В последние месяцы все от нее чего-то требовали: быть сильной, быть любящей женщиной, быть хорошей сотрудницей. Кот тоже требовал. Но кот был первым, кто пожалел ее по-настоящему, а не просто отстраненными словами «мы идем тебе навстречу». А еще он был единственным, кто понимал, как ей больно, потому что они потеряли одного и того же близкого человека.
— Иди сюда, скотина рыжая… — сквозь слезы пробормотала Оля. Подхватила кота под пузо, прижала к себе. Он не сопротивлялся. Только громко урчал, иногда заглядывал в глаза и тревожно мяукал.
С этого дня Рыжик словно перестал считать Олю чужой. Понял, что ей тоже тяжело и плохо. Теперь он ходил за ней по всему дому, а стоило ей сесть где-нибудь, забирался на руки и начинал урчать. Как будто просил прощения за то, что так долго ее не принимал. На удивление, от этого становилось легче.
Иногда Оля снова начинала плакать и рассказывать Рыжику, как она скучает по маме, как ей плохо, как совсем нет сил что-то делать. Иногда просто сидела, перебирая рыжую шерсть и глядя в одну точку, пока за окнами совсем не темнело.
Продолжение следует.
Начало здесь. Предыдущая часть здесь.