(Из книги Г. Заволокина «Играй, гармонь» 1992 года)
...Готов ли я был к тому, чтобы броситься в этот сумасшедший водоворот телевизионной жизни, со всеми вытекающими из нее последствиями: постоянной заботой, ответственностью, необходимостью рисковать, а если повезет, то и «наградой за смелость» – чьим-то признанием? Теперь, видимо, ответ на этот вопрос значения уже не имеет. Скажем так: готов, не готов – ведущим я стал.
Как выяснилось потом, во время моих встреч с публикой, кое-кто представляет себе это «становление» довольно своеобразно. Дескать, приходит некто Геннадий Заволокин, веселый, решительный, к какому-то начальнику на ТВ и говорит: «Я бы хотел тут у вас передачу открыть про гармонистов. Можно мне вести?» Начальник, подумав, соглашается. Тут же подключаются редакторы, операторы, съемочная группа путешествует по городам, а ведущий пожинает лавры известности. «И фсё», как шутит в письмах Виктор Федорович Боков.
«Фсё», конечно же, иначе. Во всяком случае, лично у меня (не берусь говорить о всех ведущих ТВ).
Первое, что помогло, – опыт концертной работы и привычка импровизировать перед публикой. (Правда, это касается ведения передач-концертов, в студии же настоящей уверенности не чувствую до сих пор.) Помогло именно потому, что с самого начала работы на эстраде я взял курс на концерты-встречи, на свободное общение со зрителем. Хотя меня не раз отговаривали:
– Чего ты в чужие сани суешься? Твое дело – частушки петь да играть! А говорить будут чтецы и конферансье...
Хорошо, что не слушался. Плыть по течению – самое простое. Добиться своего – ценнее. Зато сколько раз выручал потом приобретенный навык плохо ли, хорошо ли, а разговаривать с людьми, ориентироваться в каждый раз новой обстановке. И не только на филармонических концертах или на ТВ, а где угодно – у микрофона радио, в редакции газеты, на любой встрече. Даже в обыденной жизни. Разве в кабинете начальника или с собственными детьми не надо толково говорить?
Здесь, пожалуй, упомяну еще одну немаловажную вещь (спасибо филармонии за науку!) – овладение некоторыми законами воздействия на зрителя. Легко ли сегодня суметь расшевелить, зажечь публику? И чтобы не любой ценой, не дешевыми средствами... Для этого артисту требуются многие годы. Не побоюсь сказать – вся жизнь. Успех сам собой не дается. Он коварен и подолгу не задерживается.
Второе, что помогло стать ведущим, и, может быть, основное, – увлечение публицистикой.
Прежде чем осмелиться заговорить с экрана, я приобрел некоторый опыт работы над статьями и очерками о народном творчестве. Несколько лет придумывал и вел на радио передачу «Это звонкое чудо – частушка». Пытался в ней что-то осмыслить, сопоставить, оценить. Ведь одно дело – исполнить под гармонь частушку, а другое – говорить о том, откуда она идет, кого и чем волнует, для чего нужна.
Третье, в чем мне просто повезло как ведущему именно такой программы, – владение гармонью. Это помогало при прослушивании и отборе участников. Позволяло, лучше разбираться в многочисленных проблемах вокруг инструмента. Я люблю гармонь не только как слушатель, но и как исполнитель. Значит, воспринимаю и чувствую народного музыканта, так сказать, кончиками пальцев. А потому мне и в роли ведущего легче с ним общаться. И он отвечает взаимностью, тоже тянется ко мне, больше доверяет. Мы с ним единомышленники. Мы – гармонисты.
– Ты такой гармони еще не видал! – запросто уверял меня в передаче из Иркутска один гармонист из села Большая Речка и демонстрировал действительно редкий инструмент.
А другой исполнитель, из Ленинграда (в прошлом – псковитянин), с первой нашей встречи по-петушиному заявил:
– Тебе нашего «скобаря» вовек не сыграть!
Согласитесь, многообещающее начало диалога в том и другом случае.
Письма в адрес передачи тоже нередко начинаются со слов: «Пишу тебе как гармонист гармонисту...» – или: «Знаю, что вы ребята нашенские...»
...На одном из концертов меня спросили: «Легко ли вести передачу?»
Вопрос требовал либо «разворота», либо однозначного ответа. Сказал что-то маловразумительное, вроде «нелегко, но можно». Здесь же давайте вместе рассудим.
Ведущий ТВ – под постоянным перекрестным огнем мнений. Причем подчас настолько разных, даже полярных, что, простите, иногда проще... не обратить на них внимания!
Эти четыре отклика объединяет только одно – дата написания писем: 3 марта 1987 года.
«Не понимаю, как вышло, что этот неискренний и даже, не побоюсь сказать, пошловатенький мужичок занял место ведущего. Не его это, с людьми он работать не может. Не гармонирует с программой «Играй, гармонь!».
Галина Николаевна К. (фамилия не указана), Хабаровск
«Дорогой Геннадий! Огромное Вам спасибо за искренность, за то, что Вы вообще родились на нашем веку! А то сколько поколений истинных, изначальных, кровных любителей и почитателей инструмента так и не дождались светлых деньков, когда на всю страну заговорила гармонь».
Кузьмины, Москва
«Не тот ведущий! Не та манера поведения. Неуместные шуточки. Ведущий должен быть примерно ровесником собравшихся, то есть гораздо старше».
Семья Масленниковых, Петропавловск-Камчатский
«Как хорошо, что нашелся такой ведущий – молодой, боевой. После передачи весело и мило на душе. Вот ведь загадка какая!»
С. И. Манжина, город Волхов Ленинградской области
Действительно, загадка – такие разные письма!
Ведущий отвечает перед зрителями за каждое произнесенное слово. Тут требуются полная самоотдача, предельное напряжение сил. Тем более – если общаешься в кадре с разными людьми и нередко нужно собеседника быстренько «предугадать». Что и говорить, нагрузка!
...Мне говорят: в кадре естественный, непринужденный... И мало кто знает, как иногда волнуюсь, просто трушу. Порой при съемке минут двадцать, а то и больше «обретаю себя» (лишняя пленка выручает!).
Снимаем передачу по письмам с участием гостей из Кирова. В студии человек пятьдесят: гармонисты, артисты, писатели. Надо сказать вступительные слова, запустить телевизионное действие, а получается скверно: нет легкости, «не льется». Два дубля мимо.
Что делать? Признаюсь во всеуслышание:
– Все, ребята, не идет. Выручайте!
И представьте, это признание, своего рода публичное покаяние, помогло. Да и у приглашенных – другое настроение. Ладно, мол. У ведущего не получается, так мы сейчас выдадим! И выдали. Пошло дело.
У меня не выходит, чтобы «Мотор!» – и сразу то, что нужно. Поэтому не люблю участвовать в чужих программах, когда к тебе минимум внимания. Чувство неуверенности срабатывает: знаю, что сразу может и не получиться как надо, – а вымученно и плохо, конечно, не хочется.
В чем причина такой зажатости? Может, в отсутствии прочной школы (к ТВ пришел окольными путями). Мне кажется, по части раскованности, легкости общения любой студент ВГИКа подвижнее и красноречивее. А вот что касается корневых вещей – тут мы еще поспорим.
«Право на самобытность тоже надо завоевать, – писал тележурналист Евгений Синицын в книге «Я веду репортаж» – «...Надо доказать, что ты действительно умеешь видеть в жизни то, чего не видят другие, и что можешь сказать об этом по-своему».
Я вот до сих пор толком не умею: задать точный, интересный вопрос; в живом, динамичном разговоре все-таки выслушивать собеседника, не наступая на концы его фраз скоропалительным комментарием или новым вопросом (это так заметно при монтаже!); пользоваться паузой (нечего её бояться!).
И телезрители все видят. Их советы и замечания не всегда лицеприятны: «Не надо острить во что бы то ни стало. Пусть шутка сама рождается от дела, ситуации»; «Следует ли опускаться до уровня всех?»; «Работайте над ролью ведущего так же, как над своими концертными программами»...
Что тут возразишь? Есть над чем подумать. И все-таки не меньше пользы (если не больше) приносили мне письма одобрения и понимания. Нужны, ох как нужны они нашему брату!
Качества, необходимые ведущему ТВ, разнообразны и порой противоречивы. От него требуются скромность и смелость, раскованность и сдержанность – да многое можно перечислить. Причем все – на грани риска, при постоянной опасности перегнуть. Чуть-чуть не туда – и простота вдруг превращается в простецкость, доброе – в добренькое, озорное – в развязное. И т. д.
И все-таки особо хочу выделить важность линии, которую проводит ведущий. Которую – главное! – одобрил бы и принял народ.
В нашем конкретном случае это Гармонь (именно так – с большой буквы). Чуть не утратив дорогой для себя инструмент, люди тем не менее сохранили любовь к нему и по первому зову с экрана – откликнулись...
А теперь о том, как готовились некоторые наши программы.
Итак, запланирован очередной выпуск. Намечены сроки подготовки, время для предварительного прослушивания гармонистов, для съёмок, монтажа и... Прощай, спокойная жизнь!
На вопрос «С чего начинается для вас новый фильм?» один режиссёр ответил: «С того, чтобы оторвать от себя предыдущий». Так и у нас.
Какой хочется видеть новую работу? Прежде всего — непохожей на прежние. И, само собой разумеется, умной, содержательной яркой праздничной. Суть же как я понимаю, — в поиске образа передачи. Образ этот (или нечто главное в авторском ощущении будущей передачи, особый колорит, узнаваемая черточка) возникает порой из невесть чего — поговорки, частушки, какой-то детали пейзажа, кадров давно увиденного фильма, рассказанного кем-то житейского эпизода... Чаще всего это происходит, когда приезжаешь на место съёмок, после разговоров с людьми и прослушивания будущих участников телевизионной встречи. И всякий раз по-своему. Конечно, не без курьёзов.
Помню, не ладилось со сценарием тульской передачи. Триста (триста!) гармонистов прослушал, и в музыкальном объединении «Мелодия» побывал, и у кремля гулял, а голову что-то всё не приходило.
И вдруг взгляд упал на коробку с тульским пряником:
«Тула, Тула, Тула я,
Тула — родина моя!»
Вот оно!
Эффектно выполненная художественная надпись (слова как бы летели от трёх гармонистов и четырёх песенниц) сделала своё дело. В душе, как говорится, что-то тенькнуло. Схватил гармонь, стал подбирать мелодию частушек:
«Мы по улице шагаем
Мимо Тульского кремля.
Тула, Тула, Тула я,
Тула — родина моя!»
Это, думаю, споём мы с Александром плюс хор участников. Среди народа, у стен кремля. (Значит, нужна фонограмма.) И пусть частушка вообще станет стержнем всей передачи. А на него нанижется остальное: «перебросы» с основного концерта на улицу Гармонную, на фабрику...
Нашёлся ход. От него — дальше. Придумался «дорожный указатель» на сцене: налево — «застенчивые», направо — «отчаянные».
Так и снимали.
...Еду с молодым шофером Сашей из Вологды в Череповец. На так называемый предварительный отсмотр материала. И никакой уверенности, что всё будет в порядке.
В голове прокручиваются только что услышанные от Саши причудливые местные присказки: «В Цереповче мужики цюгун варят», «Церепяне — те же англицяне, только нареция другая». А сам маюсь: что и как снимать? Материал-то предлагается огромный, но что выбрать? Как спланировать съёмки, чтоб не зря тащить технику?
«Заболевание» это, думаю, знакомо всем творческим работникам телевидения. И вряд ли существует способ избежать его. Ведь передача, прежде чем предстанет в законченном виде на всеобщее обозрение, должна быть детально проработана в чьей-то голове (лучше — в нескольких). За успех её, если хотите, кто-то обязательно должен заплатить. Заплатить выбором единственной среди многих возможностей. Нужно передумать всех, как бы предусмотреть наперед все мыслимые варианты по принципу «лучше не могу».
Ибо если кто-то из зрителей представит себе лучший вариант во время эфира — ты проиграл. Зрителя не интересуют твои трудности и проблемы — ему важен творческий результат.
Смотрим с товарищем передачу «Играй, гармонь!» из Томска. Потом он говорит:
— Слабовато. Всё в одном зале. Где колорит Томска, тайги?
Я ему — про отсутствие портативной техники, про то, что не было времени на подготовку, что снимали «малой кровью» (есть такое выражение у тележурналистов). И слышу в ответ:
— А зачем мне это знать? Я просто зритель. «Малой кровью» — значит нечего высовываться. Мне нравится ваша программа, так не разочаровывай меня, дай качество.
Что ж, в правоте ему не откажешь.
Хотя, на мой взгляд, не всё так уж плохо было в томской передаче. И единство места действия не всегда минус. Возможно, моему товарищу Томск показался менее выразительным после Иркутска и Тулы? В тех городах мы и в правду много «путешествовали». Так это было сразу заложено в сценарии, и технические возможности позволяли.
Но вернёмся к тому, как рождается программа.
Практика учит: можно, оказывается, и перестараться в её подготовке. В это-то и вся каверзность. Получается так: недоработал — плохо, переработал — ещё хуже. Всё рассчитал, подробно расписал на бумаге — где гарантия, что не засушил, не спугнул что-то свежее, яркое, живое? А главное, связал себя самого по рукам и ногам этими сценарными подробностями.
Опять же: не рассчитал, не подготовил, не пригласил, на авось понадеялся — а вдруг без материала останешься? И «засушивать» нечего будет! «Что дальше снимаем?» — сурово спросят боевые ребята-операторы. и там в окружении народа и техники, когда бежит дорогое время и расходуются немалые денежки, морщить лоб и чего-то не знать будет поздновато.
На ТВ — всё заранее. Оформление, транспорт, количество плёнки. Чего-либо не предусмотрел — пеняй на себя. и случалось, что из-за просчёта в планировании страдало дело. Когда, к примеру, только бы снимать, а нет плёнки, ну и так далее. «Чуда не произойдёт», — сказал как-то по этому поводу режиссёр ЦТ Никита Тихонов.
В одиночку работается плохо. Необходим собеседник, контроллер, советчик. Телепередача — дело коллективное. Поэтому стараюсь делиться тем, что задумал с друзьями. С режиссером прежде всего.
А то, бывало, размечтаешься, нафантазируешь, нагородишь Бог знает чего, а режиссер:
— Здорово! Но как ты себе это представляешь осуществить?
И сразу весть пар вышел. Начинаешь заново.
Испытанные помощники — письма. Не раз по письмам мы приглашали исполнителей.
Советов и пожеланий от зрителей мы получили так много, что хватило бы... передач на пятьдесят! Если бы мы были в состоянии всю эту информацию не только обработать, но и воплотить в жизнь. Если бы... всё было так просто, как представляется иным нашим адресатам. Рискую показаться высокомерным, но замечу: советовать и делать самому — все-таки очень разные вещи.
И тем не менее письма всегда были для нас главным ориентиром. Поэтому — не не боюсь повториться — мы благодарны за них. Как благодарны и многим участникам передач, которых с уверенностью можно назвать нашими соавторами. Правда, свои страницы они вписывали прямо на съёмочной площадке...
А теперь давайте представим себе, что весь подготовительный период позади и наступил главный для будущей передачи день (иногда два, а бывает, целая неделя). Съёмки.
...Всякая съёмка передачи сопровождается большим оживлением народа. Люди сходятся на зов гармони охотно: идут семьями, улицами, целыми селениями или городскими кварталами. Даже тот, кто раньше не знал гармони, идёт сюда из любопытства и заражается общим настроением.
Это праздник для всех. в нём что-то от старых добрых ярмарок. Когда ещё соберутся люди вот так, вместе? Когда ещё увидят и послушают столько гармошек сразу?
Преображаются и сами гармонисты. Забывают о возрасте пожилые. В каждом уголке — шутки, смех, затеваются пляски. Улыбки, радость на лицах людей.
У всех, кроме... меня. Да ещё режиссёра с редактором.
Мы в заботах. Тревожимся за погоду, если съёмки на улице. За зрителей, если в зале. За технику. Да мало ли за что...
Стараюсь пока не тратить энергию по мелочам и, насколько возможно, не реагировать на обязательные текущие неприятности.
— Не привезли Галаничева — больной лежит, — с тревогой сообщает помреж Люба в Нижнем Новгороде.
Эх, жаль.. Он так был нужен! Лауреат I губернского конкурса нижегородских гармонистов ещё в 1927 году, великолепный исполнитель на миниатюрных гармониках. Прощай, плавный «мостик» от прошлого к сегодняшнему празднику... А что поделаешь? Говорю себе: «Дыши ровнее. Алексею Ивановичу — за девяносто. Этого следовало ожидать. Вывернемся. Не такое случалось».
— С цветами накладка — не туда увезли, — опять ласкает слух Люба.
«Без цветов — даже лучше», — бодро решаю про себя. Да что цветы! Это просто «цветочки» по сравнению с тем, что случилось на съёмке в Новосибирском цирке. Там режиссёр Ким Долгин, с которым месяц готовили передачу, внезапно свалился с высокой температурой. И в какой момент!
Представьте себе, за час-два до начала съёмок ко мне в гримуборную заходит знакомый — симпатичный молодой режиссёр Василий Смотров. Заходит, не отягощённый никакой информацией, как говорится, совершенно стерильный:
— С тобой работаю. Вместо Долгина. Расскажи, что будет-то?
В цирке — почти две с половиной тысячи народу, шестьсот участников с гармонями. У меня и так голова пухнет от забот, а ему видите ли, «расскажи». Рассказал, потратив драгоценное время, рассчитанное на другое. Как быть? Снимать-то надо!
В день съёмок среди гармонистов, как правило, появляется много новеньких. Часто обращаются ко мне с просьбой послушать их игру. У них — вдохновение. А мне, как бы помягче выразиться, уже не до новых переборов. Мне бы силы рассчитать. Приберечь до поры запас оптимизма. За мной как за ведущим — верный тон передачи, настроение её и нерв.
...Как всё пройдёт сегодня? Не полетит ли месяц подготовки вверх тормашками? Тут же не трансляция концерта мастеров искусств, а народное действо. Со всей его непредсказуемостью. И хотели бы мы того или не хотели, будут при записи остановки, неожиданности, накладки. не слишком бы много.
В таких ситуациях и проявляются человеческие и профессиональные качества всех, кто работает в телевизионной бригаде. От этих людей во многом зависит, удастся ли участникам и ведущему свершить то главное дело, из-за которого разгорелся сыр-бор.
Мне кажется, лучшие моменты наших передач почти всегда рождались на грани риска.
Помню, в Твери решились мы с режиссером Никитой Тихоновым пустить часть номеров на самотек — и явно выиграли. Надоумили нас поступить так участники художественной самодеятельности. Вернее, их количественный перебор.
Надо сказать, я всегда ощущал разницу между основными героями нашей передачи (они как бы из самой жизни) и участниками клубных самодеятельных коллективов, где нередко можно встретить сделанность, подгонку под уровень руководителя. Не хотелось идти проторенным путем и превращать «Играй, гармонь!» в цикл обычных самодеятельных концертов. Но не совсем справедливым казался и отказ от художественной самодеятельности. Бывает и там живинка, многие гармонисты находят в клубах доброе к себе отношение, возможность полнее выразить себя.
В случае, о котором я рассказываю, участников самодеятельности, пожелавших выступить на нашем празднике, оказалось слишком много. Поэтому несколько коллективов остались не у дел.
Мужской вокальный ансамбль совхоза «Калининский» предлагал припевки в сопровождении гармоники. Раз.
Трио, две девушки и шофер-гармонист из того же хозяйства, — тоже частушки. Два.
Еще одна мужская вокальная группа, из поселка Спирово, хотела исполнить песню про гармонь, сочиненную их руководителем И. Бариновым. Три.
Все это вроде бы нам подходило. И в то же время не казалось необходимым.
Как поступить? Где взять недостающие семь-восемь минут экранного времени? А главное, в какое место программы втиснуть эти выступления, чтобы они свежо прозвучали и не снизили общий уровень концерта-праздника? Сказать людям «до свидания» язык не поворачивался. Чем они хуже других?
Во время предварительных прослушиваний я говорил исполнителям что-то уклончивое, неопределенное и на всякий случай приглашал на очередную встречу. Так и дошло дело до последнего дня перед съемками. Ребята и девушки скромно и терпеливо ждали. Надо было давать какой-то ответ. К концу работы, разобравшись с основным материалом завтрашних съемок, мы с Никитой попросили их еще раз сыграть и спеть.
И тут меня осенило.
— Ребята, говорю, а давайте завтра попробуем все сделать будто с бухты-барахты. То есть в определенный момент, когда дойдет до вас очередь, вступайте со своими номерами сами, как хотите, без команды. Из разных концов зала. И... больше ничего. Пусть будет как будет. Ладно?
Режиссер был «за» — на том и порешили. Попросили только ребят не надевать размалеванных костюмов — «доспехов», а одеться так, как обычно одеваются люди на праздник или в театр. Да еще тексты песен и частушек посоветовали наполовину сократить.
Что же получилось?
В самый разгар съемок ко мне робко обратился молодой человек из зала:
— А можно мы споем?
Я переадресовал его вопрос всем присутствующим:
— Хотят спеть. Как, разрешим?
— Конечно! Просим! Пожалуйста! — послышалось из зала.
И зазвучали мужские припевки:
«А я милашку провожал,
Ох, до высоких до рябин.
А от высоких от рябин
Да все прискакивал один».
Раздались одобрительные аплодисменты, ребята запели еще увереннее:
«А в темноте мне показалось:
Милка машет мне платком.
А это рыжая корова
Размахалася хвостом!»
Вдруг неподалеку, с другой стороны от прохода и тоже среди зрителей, громко заиграла гармонь шофера Г. Кулебякина. И началась озорная частушечная перебранка двух девушек с гармонистом.
Девушки:
«А как по нашему по саду
Все летает белый пух.
А если парень не целует —
Он не парень, а лопух!»
Он:
— А ты чего?
Они:
— А ничего!
— Как же так?
— А просто так!
— Ох ты!
— Ох я!
— Ох ты, милая моя!
После веселого отыгрыша запевная частушка перешла уже к гармонисту:
«Ох, дороженька, дорожка,
Ты куда меня ведешь —
Или к милой на крылечко,
Или мимо проведешь?»
И вновь припев «А ты чего?», только первые вопросительные реплики подавали уже девушки.
В зале опять восторженно зааплодировали.
— И откуда такие взялись? — «удивлялся» я на проигрыше.
«Все пришли, да все пришли —
Моего оставили.
На дворе собаки лают —
И его заставили!»
Это — девушки. И опять: «Ты чего?» — «Да ничего!»
«А мы пропели вам частушки,
С тем и до свидания.
Мы назначили сегодня
Тайные свидания!»
После этой частушки Валентина Марчина и Людмила Спиридонова неожиданно подхватили меня под руки.
— Так со мной свидание-то?! — на седьмое небо взлетел я. — А ухажера бросили? Ну, девчата, разве так можно!
В это время мягко зазвучали лирические переборы гармоники И. Баринова и запели «спировские ребята». Мы с двумя девушками не сговариваясь подхватили припев, хотя почти не знали песню. А потом подтянули и зрители в зале — так легко ложилась на слух мелодия.
Довольны были и слушатели и самодеятельные артисты. Все исполнение заняло три-четыре минуты, эпизод органично вошел в передачу.
Этот случай — пример чистейшей воды «запланированной импровизации». Почему «запланированной»? Потому что все технические службы были предупреждены, соответствующим образом расставлен свет, как нужно действовал ручной камерой оператор. И все-таки — импровизация: в кадре была жизнь.
Нет, рисковать на съемках необходимо. И очень важно верить в людей, которых снимаешь. Они не подведут — примеров сколько угодно.
В Ельце планировалось снять двух ветеранов войны. Накануне была репетиция со светом и камерами.
У одного из ветеранов, Н. А. Клокова, выступавшего с тремя дочерьми, все прошло хорошо. А другой, И. М. Киселев, что-то сильно заробел. Волнение мешало ему говорить и играть.
Вечером ко мне подошли несколько гармонистов.
— Геннадий Дмитриевич, может, заменить Киселева? Вот товарищ, тоже ветеран войны, из Липецка, играет здорово...
Несмотря на убедительные аргументы, решил ничего не менять.
— Ну сами, говорю, подумайте: что мы завтра Ивану Михайловичу скажем? Пожилой человек, фронтовик. Готовится, поди, сейчас, ночь плохо спать будет. А мы ему завтра: без вас обойдемся!
Согласились. Тем более что липецкий гармонист не был обойден вниманием — участие его в передаче предполагалось.
Какова же была радость всех за Ивана Михайловича на другой день! На съемке я спросил насчет гармони, которая дождалась его возвращения с войны. А он вопреки ожиданиям не смутился, не растерялся, отвечает спокойно и не без юмора:
— Дождалась? А как же... Жена дождалась. И гармонь тоже!
Засмеялись в зале, развеселился и сам Иван Михайлович, отлично сыграл на гармони. Вышел непосредственный, живой эпизодик. Вот тебе и «заменить»!
(Продолжение следует)