Начало
Ранее
***
Высадив Ольгу, Смирнов растерялся, не зная, как вести себя дальше. В поведении любовницы ничего не выдавало перемен, как бы он ни силился их отыскать, однако прочитанные строчки жгли мозг и требовали объяснения, отчего бушующая в нём ревность готова была в любой момент прорваться наружу.
Зайдя в квартиру, Александр тяжело упал на диван, а Вика устроилась на полу у ног мужчины, взяла его руки в свои и стала медленно перебирать чужие пальцы. И, глядя на нее такую ласкающуюся, Смирнов был готов поверить во что угодно, лишь бы она вот так всегда сидела, обнимала его колени, улыбалась и смотрела в глаза.
– Сашка, ты знаешь что? – нежно произнесла она.
– Что? – глухо отозвался Смирнов, зная манеру любовницы, говорить полуфразами.
– Что я люблю тебя…
– Правда?
– Конечно же правда и… очень. Ты прости меня. Знаю, что порой бываю несносна и капризна, но это молодость и… это пройдет, – возвращала она его слова, которые не были многократно услышаны из его уст. – Ты знаешь, что ты самый лучший? Нет! А я это знаю…
– И как давно ты это поняла?
– Думаю, что я всегда это знала, но не всегда ценила, гоняясь за призраками…
– Какими?
– Которые жили в моей голове и нигде больше…
– А теперь? – она была задумчива и прекрасна, в голосе было столько искренности, что не поверить было невозможно.
– Теперь их нет, – она светло и легко улыбнулась ему. – Теперь все хорошо. И ты больше не сердишься на меня за этот дурацкий телефон, да?
Упоминание о телефоне больно резануло, заставив ревность вспыхнуть с новой силой. Ему казалось, что они друг с другом были всегда более чем откровенны. Порой их откровенность пугала: ни одной женщине он не доверялся, как этой, ни одна женщина не доверялась ему так. Это их в своё время сблизило и теперь отдаляло. Заглянув в тетрадь, он почувствовал себя вором, но любопытство взяло верх и думая, что не найдет там ничего нового, пристально посмотрел в чужие строчки, мысли, душу. Испытанный шок был сродни прыжку без парашюта. И сейчас, сидя на диване и видя, как она ластится, он бы очень дорого заплатил, чтобы никогда не читать тех строк. Впервые желание забыть оказалось сильнее подозрений, простить – сильнее ревности. Он наклонился и нежно поцеловал женские волосы. Они пахли ветром, сиренью и табачным дымом. Вдохнул родной запах полной грудью: «Не сержусь», – выдохнул, однако подозрения никак не оставляли, простить и поверить – разные вещи. Простив, он не верил. Ущемленная гордость настойчиво требовала знать из первых уст, за что именно женщина получила прощение. Женщина должна была стать виноватой и каяться, чтобы зализать те раны, которые нанесла. Каяться, каяться, каяться и … лишь когда мужское самолюбие будет удовлетворено, он снизойдет до неё, поднимет с колен, вновь поставит на пьедестал, но её уже никогда не оставит знание, как легко с него можно упасть. Боль, доставленная женщиной, жаждала отмщения мужчины. Смирнов ничего не мог с собой сделать – это было сильнее его, и он предложил покататься, надеясь, что ночная прогулка усыпит бдительность любовницы и родит откровенность. Дорога была её слабостью, и Смирнов часто пользовался этим. «Сашка, милый Сашка, – и Вика страстно поцеловала его в губы. – Ты меня балуешь, смотри! Пять секунд! Я переоденусь только!» – и, подмигнув, она унеслась в полной уверенности, что это маленькое путешествие означает их полное примирение.
– Мы куда?
– За город.
– Куда именно?
– Через твой любимый мост и до монастыря.
Это был один из самых долгих и любимых её прогулочных маршрутов, когда она бездумно смотрела в окна, наслаждалась движением и скоростью. Он знал, Вике нравилось и самой быть за рулем, но с ним она предпочитала сиденье рядом. Он думал, что знал про неё все, что знает её, но увы и ах!
Смирнов вел машину, боясь взглянуть на любовницу. Прощальное письмо жгло карман брюк. Проезжая мост, просчитывал скорость, оценивал крепость ограждений, заметил, как необычно притихла Вика, глядя куда-то в сторону, в одну точку. Скорость была самая подходящая, всё произошло бы быстро и наверняка. Съехав с моста, покрылся холодной испариной, напуганный собственными мыслями и решимостью. А очнувшаяся любовница не подозревала насколько они были близки к тому, чтобы быть вместе, вместе навсегда.
– А помнишь, как мы на Байкал ездили? – вдруг не к месту вспомнила Вика. – И как я нас чуть не убила?
– Не убила же, – натянуто улыбнулся Александр и потрепал её по голове, как ребенка.
Он хорошо это помнил, они чуть не разбились по его вине.
На двадцатипятилетие отец подарил ей машину, однако водитель был из неё был никудышный, вот он и взялся учительствовать. И тут ему не было равных! Однако и она не подкачала, оказавшись способной ученицей, но опыт дело наживное, его с годами не пропьёшь, а вот этого-то как раз ей и не хватало, когда он предложил попробовать поменяться местами на скорости. Они неслись по трассе, впереди их ждал Байкал: он скинул до сотки и стал давать чёткие инструкции, однако рука у неё всё же дрогнула, и они чуть не улетели в кювет, благо он страховал. Думал, что больше она не решится повторить этот фокус, но Вика оказалась не просто безбашенной девчонкой, а убитой на всю голову: на обратном пути она уже скорости не скидывала и ему не разрешала. Нет, она определенно сводила его с ума, даже в лихие девяностые он – молодой, горячий, дерзкий, жестокий и резкий – не испытывал столько адреналина, даже когда они уходили от погони. «Жизнь прошла и как-то по-дурацки: карьеры не сложилось, однако не убит, не спился, да просто выжил…» – неслись в голове Александра обрывки мыслей, вдруг неожиданно осознавшего какую-то никчёмность своего существования, которым он так недавно ещё гордился и ставил в пример. Ему вдруг показалось, что он не пара, не ровня этой девочке, тихо сидевшей с ним рядом и думающей о чём-то своём. Ему почти сорок. Он простой водила, пусть и у городского главы, что поднялся всё в тех же девяностых: «А почему она сбежала от него? И как он только смел к ней протягиваться свои паскудные руки! Вы эти руки вместе к ней протянули…Дурак! Во дурак! Что ты ей нёс!»
– Ты почему молчишь? – отряхиваясь от ненужного хлама в мыслях, переключился он на Викторию.
– Не знаю… Смотри какая луна…
И они снова задумались.
В первое своё лето они пережили весь фейерверк возможных чувств, но им казалось, что всё ещё впереди. «Три месяца, как три года, пролетевшие в один миг», – как-то одновременно сознались они друг другу, празднуя их первую осень. Влюбленная Виктория легко и просто доверилась мужчине. Её простота подкупала, влюбленность тешила. Рассказы о себе, вызвали отеческую заботу и непреодолимое желание защитить от всех невзгод этого мира. И то, с какой открытостью и доверчивостью она вручила себя, вызвало и его на откровенность. И он рассказывал, рассказывал, рассказывал, ему было о чём вспомнить. Он вспоминал: она восхищалась, удивлялась, влюблялась. Даже рассказы об изменах, случайных связях, ночных бабочках, мужских соревнования не коробили её гордости, а лишь разжигали любопытство, делая его ещё, и ещё, и ещё откровенней.
Пришла их первая осень. Смирнов стал повторяться. Повествование о жизни пошло по второму кругу, иному взгляду, ещё восторженному, но уже более пристальному, оценивающему. Шедон не любила повторяться, но, живя настоящим, позволила ему учительствовать. И он учил, учил жизни и тому, как жить. Она была благодарная и внимательная ученица. На смену осени пришла зима. Повествование о жизни разменяло третье почтение. Он по-прежнему учительствовал. Требовал рассказывать: рассказывали. В любовь играли всё чаще, по сторонам смотрели всё пристальней: Шедон взяла от Смирнова всё, что он мог дать, и на горизонте сам собой замаячил другой. Возможно, если бы она внимала урокам наскучившего любовника прилежней и сумела бы посмотреть на объект своих притязаний со стороны, разочарование наступило бы куда раньше. Зиму сменила вторая весна: влюбленный Смирнов по-прежнему жил в сказке, нечаянно созданной для него любовницей, и был безмерно счастлив, когда воображение Виктории уже тайно тешилось совсем иным героем. И Шедон поддерживала сказку: она была удобна, хотя и обременительна. И неизвестно, как сложилось бы всё дальше, не потеряй они в один день свои сказки. Весну спешило сменить лето…
И вот Виктория глядела на луну и была счастлива, что не успела натворить глупостей, и полна решимости созидать. Освободившись от иллюзий, она была решительно настроена загладить свою вину перед другим, путь даже ему неведомую. И, вернувшись в забытую сказку, не знала, что любовника гложет ревность, а воображение рисует всевозможные картины её измен.
И вот Александр сосредоточенно вёл машину, но в голове намертво засел лишь один вопрос: «Вернулся ли этот щенок?» Все её иллюзии относительно Шавина теперь ему были ведомы: разрушить их труда не составит – это он знал. Однако записи обрывались на пятнице: он довёз её до дома и уехал, а она осталась ждать и … всё: «Выходные были вместе. Пятница! Вернулся? Выходные? Нет. Сегодня понедельник… Сегодня! Сегодня!» Смирнов, познавший любовь, познал и боль с ней связанную. Боль была невыносима.
– Как прошёл день? – наконец прервал он молчание.
Виктория что-то рассказывала о работе, когда в мозгу, как молния прозвучало Шавин – убийственная для него фамилия, легко слетевшая с чужих губ.
– Что Шавин?
– Шавин? – переспросила Вика и, решив, что он не расслышал, повторилась. – А! Заезжал к нам сегодня. Ему, видите ли, на ночь глядя понадобилась куча документов, утром ему была не судьба… – и она рассмеялась.
– А я тебя встречал, – сознался Смирнов.
– Где? – внутренне напряглась Шедон.
– Возле работы, в машине ждал…
– Да? – мозг Виктории лихорадочно перебирал все возможные варианты «видел – не видел». – И почему же это я тебя не видела, когда шла?
– Не знаю…
– Ты где меня ждал?
– Если бы ты шла, то не могла меня не заметить, – и Смирнов испытывающее взглянул на Вику.
– Странно, – пожимая плечами, изобразила недоумение девушка. – А ты почему меня не позвал?
– По телефону, видимо, разговаривал, – ответил Смирнов и, понимая, что так ничего не добьется, решил зайти с другой стороны. – Я хотел сделать сюрприз.
– Какой?
– Ты помнишь, какой сегодня день?
– Да. А какой?
– Подумай, вспомни, что сегодня произошло?
– Когда?
– Сегодня!
– Ну с утра появилась на работе и села работать. Поработала немножко, потом ещё немножко, – она начала дурачиться, – затем ещё чуть-чуть… Продолжать?
– Да.
– Ну, что ещё? В обед заскочил Килин с тортиком, у него сегодня день рождения, вот он и решил нас с Леркой порадовать, – упоминание о день рождения любимого торгового вдруг осенило Шедон. – Сашка! – воскликнула она. – Сегодня же нашему роману ровно год!
– Да, – отозвался он. – А ты забыла!
– Нет, не правда! Я не забыла! – и сконфуженно добавила Вика. – Я же вспомнила…
– А я помнил…
– Ну, Сашка! Ну, прости, – она потрепала его по голове, легко коснулась кончиками пальцев шеи и побежала вниз по руке. – Сашка, – позвала она, стараясь придать голосу максимальное раскаяние.
– Да.
– Не сердись…
Мрачное настроение любовника, подозрительность и затянувшееся выяснение отношений начали раздражать, а примешавшая к этому сентиментальность была совсем некстати, оживляя воспоминания, которым было совсем не время, ибо они могли разрушить любые миротворческие настроения. Год назад, будучи под добрым градусом после дня рождения Килина, она, движимая игривым настроением, позвонила Смирнову лишь только затем, чтобы не вылить его на другого, тогда отчаянно желанного. Нечаянный звонок обернулся неожиданными последствия: гонимая одними страстями, она окунулась в другие. Решив, что лето со Смирновым будет забавным и приятным, Шедон полностью растворилась в романе и, реанимировав давно забытые симпатии, наслаждалась жизнью. Лето прошло: любовник уходить не собирался…
Смирнов молчал, снедаемый ревностью и подозрениями, и, когда ещё раз его позвали по имени притворно-кающимся голосом, не выдержал:
– Вика!
– Да.
– Я тебя кое о чём спрошу… Обещай, что ответишь!
– Хорошо.
– Но ответишь правду, как бы больно мне не было её услышать.
– Хорошо. Когда я врала?
Начало предвещало мало приятного, но Виктория обрадовалась перемене настроения.
– Смотри! Ты обещала!
– Я знаю, что я обещала! Выкладывай давай, что там стряслось, а то ты начинал уже меня пугать своим мрачным видом, – и она игриво положила ему руку на колено.
Смирнов, одернул ногу, будто его обожгли. Униженная женщина спешно убрала руку и отвернулась в окно. Смирнов молчал. Она ждала, не говоря ни слова, задетая и обиженная. За окном мелькали неразличимые деревья лесополосы. Небо было черное. Луна круглая.
– Вика.
– Да, – не поворачивая головы, сухо отозвалась девушка.
– Скажи, ты влюблена в Шавина?
Продолжение