Ты не родился.
Но почему-то я знаю многое о том, каким бы ты мог быть. Знаю совершенно точно. Ты вырос бы высоким, длинноногим, спортивным, как отец. Прямым и прямодушным. Но немножко, чуть-чуть "на своей волне".
Отец умел играть в шахматы, но никто этого не знал. Ему нравились книги Джека Лондона и Дюма, но он никому и никогда не говорил об этом.
Такое было время. Социалистической реализм.
Мне было лет пять, когда обычным летним вечером мама не пришла с работы домой. Телефона в нашей густонаселенной двухкомнатной квартире не было. И каким-то образом, после такого тревожного переполоха, пришла весточка о том, что мама в больнице.
Через несколько дней, когда моя тоска и непонимание ситуации, а также шепотки и таинственное неприятное молчание моих двух тёток, папиных сестер, накалили атмосферу, папа наконец-то и меня взял с собой в больницу, чтобы навестить маму.
Мамочка вышла к нам в больничный двор. Было тепло, на утоптанной серой земле желтели округлые солнечные зайчики. Мама была бледная, грустная, какая-то отчуждённая, "как не родная". Во фланелевом больничном халатике, тонкая талия затянута поясом. Но с высокой причёской, которая мне так нравилась.
Папа передал ей авоську с какими-то вещами. И ещё помню, что она пожурила и его, и меня, - ей не понравилось как я была одета. Мы побыли вместе всего пять минут. Уходя в палату, мама строго сказала, чтобы папа меня в больницу больше не приводил.
Нарушились какие-то законы мироздания. И закон справедливости тоже нарушился. Я точно знаю, что ты был бы умнее меня. Сильнее, чем я. И у тебя были бы голубые глаза. А не карие как у меня.
Если бы ты родился...