Март. Одна тысяча девятьсот семнадцатый,
В лужах, небо синее осколками стекла,
Сжато время мозолистыми пальцами,
Страна, как сугроб, осела и потекла.
На Знаменской, удивленные домов фасады,
Выпучив окон глаза глядят,
Как, стоявший, вдоль вокзала громады,
Разлетается птицами строй солдат.
Вдоль по Невскому, ветер весенний гонит,
Семечек шелуху, обрывки газет и запах свободы,
Петроград накрывает ею, он тонет,
В мареве алом шпили и своды.
Александрийский столп в поклоне склоненный,
Кончилось ваше время! Слазь!
Шествует по мостовой, во главе колонны,
С красным бантом, гражданин Великий князь.
Медный всадник, пытается ускакать,
Шпорами бронзу конских боков царапая,
Но конь не может копыт оторвать,
Кровью на карельский гранит капая.
А в Кронштадте, в честь революции бескровной,
Матросы рвут на груди полосы тельников,
Офицеров, убивая всех, поголовно,
Чего жалеть сатрапов и бездельников.
Во дворе – колодце, где солнца ни лучика,
Загнанным зверем безысходность мечется,
Выдраны с мясом погоны поручика,
Честь офицерская жестоко калечится..
Сколько их, серых шинелей яростных,
Не знает никто, ходит много слухов разных,
В павловских казармах койки в четыре яруса,
Чтобы вместить толпу запасников праздных.
На улицах барышни, чиновники мелкие и студенты,
От восторга революции, глаза на мокром месте,
Сообразно историческому моменту,
Приветствуют ныне благие вести,
И без всякого самодержавного дыма и фальши,
Осознав, в полной мере свободы достоинство,
Двигают русскую революцию дальше,
За спинами расхристанного и пьяного воинства.
А в вагоне, на станции в лесах потерянной,
В бессилии руки на стол опустив,
Хозяин земли Русской с тоской неизмеренной,
Предан, всеми, сгорблен и молчалив.
Ошеломленный, ударом сокрушительным,
Отпуская стран плыть по течению,
Росчерком пера, роковым, решительно,
Подмахивает, подсунутое отречение.
Кончено, перевернута последняя страница,
Книга империи великой прочитана,
Может лишь, через сто лет кому - то приснится,
Как, предупреждая, о чем-то молча кричит она.