Здравствуй мой дорогой читатель!!
Я обещал, что буду менять свой репертуар, чтобы не отягощать Вас одной тематикой своих произведений, напомню – она будет очень разнообразной!! Теперь немного мистики! Представленный Вам отрывок из мистического рассказа «Долган» был рассказан мне очень давно в пос. Бердигестях Горного улуса и коренные жители, от которых мне довелось эту историю услышать, искренне верили в её правдивость. Поделюсь с Вами несколькими!
Места в окрестностях реки Синей дивные, природа – просто сказочная, а вода прозрачная, как слеза. Трава на берегах сочная, высокая, да зверя дикого множество. То глядишь – сохатый придёт напиться, медведица с медвежатами в жару барахтается у самого берега, да птица дикая рыбой промышляет. Много ручьев да речушек малых впадает в нее, питая и наполняя.
Петров Гаврил, сын знатного охотника и коневода Макара, человек высокомерный, жесткий, родом был из здешних мест. Только уже много годков не бывал Гаврил на родной земле. Окончив школу, уехал в Якутск, выучился, женился и остался в городе. Со временем и должность получил, уважения и материального благополучия достиг. Появились и связи, и друзья среди высоких чинов, про отчий дом вспоминал всё реже и сердце по родным местам не щемило. Скорее всего, наведался бы в родное гнездо лишь на похороны отца, если бы не случай. День рождения свой, юбилей – сорокалетие отмечал он с размахом, денег не пожалел. В разгар празднования встал из-за стола лысый интеллигент и говорит:
– Дорогой вы наш Гаврила Макарович, вот тут вам разные диковинки дарят, ковры да шкуры, а мы от своей организации дарим то, что настоящему якуту как хлеб! В добрые времена за это коней отдавали! И поднес в дар ружьё, красивое, резное, с дарственной надписью. Ясное дело, что именно этот подарок Гавриле ближе всех к сердцу пришелся. А вскоре отпуск подошёл, тут ему и загорелось дичь пострелять, ну а где, как не в родных местах? Раздумывать долго не стал, собрался, жену предупредил, в машину – прыг, и уже к вечеру у отца был.
Шесть лет не бывал Гаврила в отчем доме, за эти годы об отце и не вспоминал, о жизни старика только от знакомых слышал. Хоть и был он чёрствый по натуре, а как увидел отца – защемило в груди. Здесь мать молоком вскормила, по этим аласам голозадый за жеребятами бегал! Обнял он родителя крепко, и пошли они в старую хибару, где тот свой век коротал. Все здесь осталось по-прежнему, словно и не уезжал Гаврила, будто бы и не было долгих лет расставания, тот же стол, печь, на которой добрая мама пекла сметанные оладьи, даже кровать его аккуратно заправлена, будто хозяина дожидалась. Только теплоты в душе его ненадолго хватило, она ведь не руки озябшие, у печи не отогреешь. Застлала гордыня глаза сыновьи, превыше любви родительской свое положение в городе Гаврила ценил, о здоровье у отца не справился. О матери так мельком вспомнил, на могилу не сходил, не помянул. Уселся у окна, всё ружьё свое поглаживает да перед отцом хвастает. Старый–то всей душой за сына рад, чего ещё желать, как не благополучия отпрыску своему. Не об этом ли мечтали с женой, когда, собрав последние деньги, отправили сыночка в Якутск на учебу!
– Ну что, отец! Видишь, какие подарки твоему сыну дарят, не простые! А почему? Да потому, что сын твой в начальники выбился, в городе живет! Вон глянь – Сидор, Никон, Игнат все траву косят, спину гнут, а что у них есть с того? – поставив на стол бутылку «Столичной», громко рассуждал Гаврил. – В жизни, отец, главное – это связи, знакомые. Вот у Никона шестеро по лавкам, скотины полон двор. На что?
Старый Макар прищурившись глянул на сына и покачал головой:
– Эх, Гаврюха, не то ты говорить стал. Как это, что у них есть? Земля у них есть. Тайга, река, а ты, видно, и забыл, что живёшь ради того, чтобы род свой продолжать. У Никона шестеро ребятишек, а ты одним еле–еле обзавёлся, не могут девки городские большой приплод иметь!
– Да хватит об этом! Ладно, забыли! Я ведь приехал на охоту, как говорится, слиться с природой. Родные места потянули, корни, так сказать. Ты сам, смотрю, слаб, может, посоветуешь кого в проводники? А то я места уж позабыл, заблужусь не ровен час!
Макар нахмурился и хлопнул по столу:
– Кто это слаб? До сей поры лучше Макара-охотника в этих местах не бывало! Слава богу, глаза видят, собаки хорошие, зверя найдут, выгонят и удержат. Ты чем отца осуждать, на себя глянь, живот висит, уж точно не сильнее меня в тайге-то будешь! Утром пойдём. А это – убери! – недовольно ткнул старик пальцем в бутылку водки. – С собой возьми, в тайге пригодится.
Вышли рано утром, пока роса не упала. Кругом тишина, где-то вдали пичуги щебечут, воздух чистый, свежий, не надышишься. Гаврила вслед за отцом шагает бодро, за спиной – рюкзак с пожитками да ружьё. Да только, как солнце припекло да мошка в лицо полезла, тяжкой показалась ноша и дорога несносной. Нервничать стал, гнуса словами непристойными поносить. Старик идёт, знай себе, посмеивается да на сына поглядывает. Не тот это пятнадцатилетний Гаврюха, что за ним след в след шёл, не отставал, хоть и тяжко было, никогда не жаловался, сутками в скрадке зверя караулил.
К обеду на реку вышли, костерок развели, чайник на огонь повесили да припасы достали. Подкрепились немного, а после, как водится, вздремнуть решили. Чуден и сладок сон у реки, когда такое пекло. От воды прохладой веет, пахнет сочными травами, с леса ветерок аромат лиственницы и смолы доносит, сами собой глаза закрываются.
– Хватит ночевать, идти пора! – растолкал Макар сына, – и так добро вздремнул, ещё пару часов ходу и табором встанем, там и рыбы возьмем, и ружьё своё в деле испробуешь.
Не обманул старый, через пару часов пришли к месту, тут уже и навес, и стол с лавками. Гаврила первым делом к ручью спустился, смыл соленый пот и, накинув старую застиранную отцову гимнастёрку, подсел к родителю:
– А что, отец, на Холодный ручей так никто и не ходит? Помню, ты мне всё байки рассказывал, пугал ручьём этим! Нельзя, мол, туда, там места проклятые!
– Так и есть! – словно опасаясь, что их разговор услышат, шепотом ответил Макар и грозно глянул на сына. – Ты там, в городе совсем всё забыл! Земля наша не только добро хранит, но и зло! Старые люди попусту говорить не станут!
– Да брось ты! – посмеялся над суеверным стариком Гаврила. – Люди в небо летают, а ты всё о духах. Какой-то псих придумал и вам по умам разнёс, а вы уши и развесили. Ну, ты расскажи, кто это видел-то? Одни ваши вымыслы. По мне, так это чушь полная! Я больше чем уверен, что там куча капканов и петель, а вниз по реке – сети стоят! Ты и сам уже не помнишь эту историю, и кто её тебе рассказывал, один страх и остался!
– Болван! – постучал Макар сыну по лбу. – Когда это я боялся? Тайга мой дом, я на волка и медведя один ходил, все места окрестные как свои пять пальцев знаю. Только есть, сынок, в этой жизни такие вещи, которые лучше стороной обходить. А про ручей не юродствуй, ты мальцом Холодную падь как огня боялся, небось, шпаной-то рассказывали друг дружке про ручей? И не выдумка это вовсе. Я и сам свидетелем был, и люди врать не станут. Дед мой так сказывал, улус наш по тем временам большим был, не чета нынешнему, а у Холодного ручья шаман обустроился, чудеса творил, больных с постели поднимал, скот на ноги ставил! Боялись его и уважали. Каждый к нему со своим горем да со своим подаянием шел, а потому жил шаман в достатке – и золото, и камень драгоценный у него водился. Но на беду, тем летом в улусе лихие люди объявились. Тогда много разного народу по тайге шныряло, каждому в душу не заглянешь! Только прознали они про богатство шамана, недоброе затеяли. Коварные были, ночи дожидаться не стали – с утра к нему наведались. Игната бабка, в ту пору замуж вышла, да все зачать не могла, вот и решила к колдуну на поклон идти. Он девке что-то нашептал и велел из Холодного ручья воды испить и нагое тело обмыть. Ну, та всё сделала и домой, по тропе вниз спускается, слышит – говорят громко. Она и тогда бабой пугливой была, схоронилась за валежником, ей бы, глупой, идти, а она-то видать на мужиков загляделась! Те, значит, в дом к шаману зашли, долго ли, нет, не выходили, про то неизвестно, только выволокли они бедолагу всего в крови. Старший, с бородой чёрной, как смола, все бил его да приговаривал: «Что, бесово отродье, упрятал камушки, а куда, говорить не хочешь? Ну, ничего, мои ребятки враз тебе язык развяжут, не таких разговаривали! Негоже с людом не делиться, мы тебя, по христианскому обычаю, подвесим, на солнышке попалим, глядишь – головушка твоя бесовская чего и вспомнит! А ну, ребята, на берёзу его! Только спину сполосуйте да раны солью посыпьте!»
Те вмиг слова атамановы исполнили. Что они с шаманом делали дальше, про то и говорить страшно! Нормальный человек давно бы на небо отправился, а тот всё молча сносил, а к вечеру, видно, силы его покидать стали, взмолился он душегубам, просил воды ему поднести пред смертным часом. Разбойники к тому времени совсем захмелели, поняли, что шаман ничего не скажет, время более тратить не стали, решили заканчивать. Только атаман их от ярости места себе не находил, мало ему, видать, крови было, в дикой хмельной злобе хватил он топор и отсек бедняге голову. Дружки хоть и кровопивцы по натуре, а при виде такой картины опешили, спрашивать стали, зачем, мол?...
Продолжение читайте в следующей части.