ВДОЛЬ ПО УЛИЦЕ БАХА

В Киргизии, особенно в Чуйской долине, до развала СССР и череды «юрточных» и «тюльпановых» революций киргизов, наверное, было меньше, чем представителей других национальностей. Целые посёлки, а то и небольшие городишки, состояли почти поголовно или из русских, или украинцев, или немцев. Также «кучковались» дунгане, корейцы, уйгуры, узбеки, турки, курды… Не республика, а истинный интернационал. Даже просто названия сёл и посёлков говорили сами за себя: Алексеевка, Николаевка, Петровка… Фанзы, Милянфан… Люксембург, Карлмарксштадт...

Но больше всего в богатой земледельческой долине, наверное, было украинцев. И они сами себя, и все остальные их здесь называли хохлами. Они, в свою очередь, совсем на это не обижались, в отличие от исконных украинцев. Все относились к этому, как к чему-то вполне само собой разумеющемуся, абсолютно естественно и добродушно. А по отношению к девушкам, женщинам слово «хохлушка» произносилось всегда с особой теплотой, не-ежностью... Их язык (какой-то гибрид русско-украинско-казацской речи) несколько отличался, как и от чисто украинского, так и от суржика. Балакали они по-свему, с каким-то особенным азиатским «привкусом».

На этой почве среди них иногда даже возникали горячие споры: мол, мы – хохлы, а то – украинцы. Короче, хохлацкую речь можно было услышать повсюду. Даже в киргизском языке, нет-нет, и проскальзывали хохлацкие «нотки». К примеру, киргизское слово серенкЕ, сирянки – по-хохлацки, спички – по-русски.

… Маршрутка №365 была тогда, как нам казалось, самой «резиновой». Набившись пассажирами на одной из автостанций Бишкека, она шла по улице Баха прямым ходом в Воронцовку. Надо сказать, что село Воронцовка было тогда буквально наводнено хохлами. И если люди помоложе предпочитали – русский, то старики говорили только на хохлацком. Причём вели себя по отношению к окружающим довольно-таки бесцеремонно, что для них было всегда абсолютно естественно и обычно. И выглядело примерно так же, как и в этот раз: бабка сидит на первом сиденье маршрутки, слева, а дед – на самом последнем сиденье, справа. Она смотрит в своё окно, дед – в своё. И так, глядя каждый в своё окно, громко через весь автобус друг с другом переговариваются.

Пока автобус набивался пассажирами, водитель включил радиоприёмник. На волне – местное радио. Передают областные и районные новости. Что-то говорят про молочно-товарные фермы: «МТФ, МТФ…»

Бабка, глядя в свое окно на переднем сиденье, на весь автобус орёт:
- Мыкола, а шо цэ такэ: якэсь, ЭМ, ТЭ, ЭФ?

Тот, не отрывая взгляда от своего окна в самом конце маршрутки, так же громко ей отвечает:
- Настя, да ты, шо? Нэ знаешь, чи шо? Цэ ж, МЭТЭХВЭ!

Бабка ему в ответ:
- А-а. Вон оно, шо. МЭТЭХВЭ, я знаю. Цэ, молочна хверма.

…Наконец маршрутка заполняется пассажирами, отправляется и едет по улице Баха. Старики-хохлы также, каждый глядя в свое окно, но теперь уже ещё громче, чтобы перекричать шум мотора и монотонный гул вполголоса переговаривающихся друг с другом пассажиров, как ни в чём ни бывало, ведут между собой «лёгкую» беседу:

- Мыкола, а яка це, вулыця? (Какая это, улица?) – спрашивает бабка.
-Так, цэ ж – Баха, Настя. – дед отвечает.
- Баха?! А-а-а… Цэ, потому нас и трясэ так. Вин, як мы идымо (Это, потому нас и трясёт так. Вон, как мы едем): бах-бах-бах! Бах-бах-бах!…

В автобусе – гомерический хохот.