Не помню точно год, когда к нам в школу пришла новая учительница. Я еще в пионерском галстуке ходила, когда появилась у нас в школе девушка с точеной фигуркой; ученики называли её между собой не иначе, как Аллочка. Вот такой я её и запомнила навсегда – юной и яркой. Она была как тропическая бабочка среди капустниц, ей богу. Да простят меня остальные учителя и соученики с меньшим запасом памяти.
Прошло время, и нашему классу посчастливилось попасть к ней под крыло – она уже стала зубром от педагогики, совсем взрослая. Вовсе не порхающий мотылёк. Ей наверно лет тридцать было! Может, чуть больше. И она преподавала у нас русский язык и литературу, с восьмого класса по десятый (выпускной).
Я пылко ненавидела литературу. Страшной мукой было запоминание стихов, но с этим худо-бедно справлялась, на каждый стих (!) сочиняя отдельную песню. Ну не укладываются стихи в голове «на сухую», без особой приправы. Читать обожала. Но сочинения! Боже мой, это была отдельная пытка. Соблюсти структуру – это полбеды, однако надо было написать определённое количество листов – это раз, сделать правильные выводы – это два. Скучно, нудно, противно. Так было всегда, но не в этот раз.
Я помню, как душевно трепетала от собственной храбрости, когда в сочинении на тему «Давно хотелось поговорить об этом» написала чистую правду и боль души – я ненавижу писать сочинения! За их шаблон, за то, что надо писать «как правильно», а не что думаешь на самом деле. Мне казалось, что Аллушка (это уже наш класс дал ей такое имя. Не липли к ней никакие прозвища) непременно должна влепить двойку за такую вольность. Но она удовлетворённо улыбнулась и поставила «5». Это был какой-то слом шаблона. Как?! А что, так можно было? Да. Отныне так было можно!
Она заставила меня полюбить литературу. Не знаю, как. Наверно, передала собственную любовь к предмету воздушно-капельным путём, как грипп.
Каждый урок – минисочинение на полстранички, собственное мнение о прочитанном из программы. Это было крайне увлекательно. Когда наступала пора «большого сочинения», и Аллушка говорила «два листа», она всегда посмеивалась, потому что знала, что я непременно задам вопрос: «А меньше можно?» И это было можно.
Я помню тот день, когда вместо стандартного урока она просто читала нам рассказ из журнала «Юность», что-то про лошадей, которых какие-то идиоты угнали «просто покататься», а потом привязали к деревьям и ушли, оставив животных на произвол судьбы. Как мы рыдали всем классом, и даже мальчишки, похоже, шмыгали носом.
Как я ворчала, что Толстой – негодяй! Загнал свою Наташу Ростову к загаженным пелёнкам и считал, что она от этого счастливая. И это тоже было можно! Аллушка только улыбнулась и сказала, что у него были свои представления о счастье женщины; ни разу не слышала, чтоб она говорила – вы неправы, ребята. Думать своей головой тоже было можно.
Потом мы выросли, закончили школу и разъехались. Я перечитала гору книг и даже научилась ценить поэзию, хотя по сию пору не запоминаю стихи «на сухую», без музыки.
Мало того, теперь я, бывшая литературоненавистница, пишу. Много и часто. То, что думаю и считаю необходимым, а не то что «надо» или «правильно». Потому что можно. Ведь Аллушка сказала мне, пятнадцатилетней — так можно! И я ей поверила. Мне не пришлось отвоёвывать свободу, Аллушка её подарила.
Её не стало в марте, совсем недавно. Внезапно. И было ей не так уж много лет. Моя школьная подруга, врач, сохранила в переписке последние Аллушкины слова, адресованные и ей, и всем нам:
«Спасибо, дорогой мой доктор. За школьную память, за светлые воспоминания... Горжусь вами! Вы стали настоящими людьми! А мы старались!»