«Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне...»
Ю.Друнина
В начале 90-х годов в музей поступили тетради очерков - воспоминаний участника Сталинградской битвы Льва Ивановича Жданова. Основой очерков послужили краткие пометки из одного-двух слов, сделанные тайком от окружающих во фронтовом блокноте и развернутые уже в мирное время в живые объемные картины войны. Эта работа потребовала от автора мобилизации всех сил. Старый солдат еще раз пропустил все пережитое через свое больное сердце, считая это своим долгом. Ведь многие авторы мемуаров опускают подробности военных эпизодов, описание своих чувств и мыслей, а ведь без этого мы никогда не узнаем всей правды о войне.
Война и героизм – понятия сопутствующие. В советской историографии бытовало понятие «массовый героизм». Но даже на войне все не могут быть героями. Жданову, как и многим другим, было всего 18 лет – мальчишка, вчерашний школьник. Таким приходилось намного сложнее, чем опытным, что называется, понюхавшим пороха, бойцам. Но война не делает снисхождения никому, и они должны были нести все ее тяготы наравне со всеми, преодолевая боль, усталость, страх смерти. Именно такие мальчишки, пройдя через все это, став настоящими солдатами, и одолели фашизм.
События, рассказанные автором, происходили в период наступления советских войск под Сталинградом, в ходе операции под кодовым наименованием «Малый Сатурн» в декабре 1942 года. В это время войска Юго-Западного фронта под командованием генерал-полковника Н.Ф. Ватутина нанесли удар по 8-й итальянской армии и немецким дивизиям южнее г. Богучар. Л.И. Жданов воевал в составе 115-го гвардейского стрелкового полка 38-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора А.А.Онуфриева, против которых действовали части 298-й немецкой пехотной дивизии и два полка 9-й итальянской пехотной дивизии «Пасубио». В предлагаемом вниманию читателей отрывке описывается штурм 115-м гвардейским стрелковым полком высоты 206,0 южнее г.Богучар 16 декабря 1942 г.
«Был серый декабрьский день. Низкая облачность, туман слили заснеженную степь с горизонтом. Наша атака итальянских позиций началась с преодоления обледенелого склона оврага. Где-то наверху первая линия обороны. Хватаюсь за скользкие ветки, прижимаясь к откосу, упираюсь ботинками в корни кустов и упрямо лезу вверх. Залез примерно на высоту третьего этажа. Глянул вниз – голова закружилась.
Весь скат оврага уже облепили пехотинцы, горбатые от вещмешков. Они буквально впиваются в гладкий ото льда скат, упорно взбираются все выше и выше. Некоторые срываются на дно оврага. Не удержался и я, но успел вцепиться в колючий куст. Вижу, как пулеметные очереди противника буквально срезают бойцов. Они падают вниз. Похоже, наша артиллерия не подавила огневые точки итальянцев. Лезу подальше от одинокого дерева на обрыве. Это опасно, оно как цель для пулеметчиков. Мучаюсь от одышки – сердце не «тянет». Все-таки влез на обрыв. Слышу, как в воздухе густо, противно ноет: «Пиу-у-у-у, пиу-у-у...». Вспотевшая спина начинает леденеть от этих звуков. Залег на краю обрыва и как можно быстрее пополз вперед, в степь. Загребаю снег лицом, плечами, хватаю его губами. Тут же вспомнил совет помкомвзвода и «высадил» всю обойму в сторону врага – это успокаивает. Саперную лопатку заткнул рукояткой за пояс, лезвие прикрыло сердце – все-таки какая-то защита. Чтобы полы шинели не били по ногам, завернул их под ремень – и вперед.
Уже вижу раненых, они копошатся в снегу рядом с убитыми. Некому их нести в тыл – бойцы нужны для атаки. Пули продолжают ныть: «Пиу-у-у». Я хочу нагнать нашу атакующую цепь. Краем глаза вижу – за моей ногой вьется распустившаяся обмотка. Прилег, чтобы перекрутить и тут же вздрогнул от оглушительного выстрела из «ТТ». Это наш разъяренный взводный: «Вперед, гад! Пристрелю! Чья пуля вкусней?!». Я хватаю винтовку, но теряю в снегу рукавицы, на ходу вытаскиваю из шинели теплые носки и натягиваю их на руки. Впереди прямая спина взводного. Идет смело, не пригибаясь. На его поясе в такт шагам бьются чехлы с автоматными дисками. Накатывает воспоминание, что за грубость невольно пожелал ему шальной пули, но тут же подумал: «А ведь зря !» Взводный-то в принципе прав. Его крик о пуле – один из приемов преодоления страха смерти. Да и своим бесстрашием лейтенант вселяет отвагу в нас, бойцов. Безусловно, он храбрый мужик ! И всерьез на него не стоит обижаться. В пределах взвода за итог боя вся ответственность на нем!
«Смелее, смелее, Левка!» – говорю я себе –«Ведь знаешь, что человека трудно убить! Надо попасть в сердце или в голову!». Выпускаю еще обойму в сторону противника. Целюсь левым глазом, правый у меня даже мушку не видит. Слышу нарастающий вой летящей мины и рядом, где шел боец – взрыв! Прямое попадание! Дым, летят лохмотья. Когда все осело, осталась воронка, в ней лежит нечто бесформенное. На снегу, как цветы, розовые пятна... Меня охватывает нервная дрожь, я ем почему-то горький снег...Впереди цепь наших бойцов. Еще дальше темные зигзаги итальянских траншей. Недалеко от меня красноармеец взял винтовку штыком вперед и побежал. Он невольно подсказывает мне и другим, что нужно делать. Справа от меня все сильнее накатывается: «Ура-а-а!» Из вражеских окопов строчит пулемет. Наш пулеметчик приседает и бьет из «Дегтярева» по этим вспышкам. Меня обгоняет взводный, дает короткую очередь из ППШ в итальянскую траншею и прыгает туда. Сваливаюсь за ним. Штык зацепился за что-то. Это труп. Еще один мягко спружинил под ногами.
Из окопов выскакивают итальянцы в широких шинелях с поднятыми руками. Они что-то вопят. Одни падают, срезанные очередями, другие бегут от нас, прыгая через воронки, третьи несутся к нам, бросая винтовки.
Что-то с силой ударило меня по каске, я упал и опять вскочил. Сорвал ее, глянул – пробоина. А дальше все мелькало, как будто я несся в бешеной круговерти. В эти мгновения у меня открылась ранее неведомая сила. Она соединила меня и винтовку в один организм, который выбрасывал колючие вспышки выстрелов, перемежаемые сумасшедшими взмахами рук. Я словно мчался по воздуху с бешеным воплем: «Ура-а-а!»
Заколол я кого-то штыком, или он просто напарывался на тела убитых, застрелил хоть одного вражеского солдата, или пули прошли мимо, разбил ли кому голову прикладом или бил им в стенки окопа – НЕ ЗНАЮ!
Внезапно воздух наполняется свистящим металлическим скрежетом...Чудовищная сила подхватывает меня и швыряет на дверь итальянского блиндажа, да так , что я влетаю в его сумрак. Там еще горит печка. Стены из ровных белых досок – где они их взяли ? Разбросаны яркие бутылки со спиртным, но они меня не интересуют. Постель еще теплая – видно хозяин недавно сбежал. Штыком осторожно откидываю подушку. На наволочке остались кровавые полоски – значит, все-таки пырнул я кого-то. А под одеялом неожиданный сюрприз – пистолет длиною с ладонь. На ствольной коробке гравированный узор с позолотой, предохранитель мерцает рубиновым глазком. В рукоятке – целая обойма. Красота! Вот это трофей! Поглубже заталкиваю его за пазуху к ранее добытому «парабеллуму». Почему-то не хочу хвастаться своей «добычей».
Выбрался из блиндажа. Тихо. Кругом ни души. Где я? Где наши? Где противник? Не слышно ни стрельбы, ни разрывов. Только потрескивают на ветру стебли неубранного подсолнечника. Решаю – надо идти мимо этого поля. Вспомнил про найденную в блиндаже банку сардин. Открыл ее и съел на ходу. Пустую жестянку лихо отфутболил. Оставаться здесь нельзя! Вперед! Новый соблазн – сорвал несколько головок подсолнухов. Маслянистые семечки, стоявшие с лета, сохранили аромат и вкус. Щелкаю их. С каждым шагом меня наполняет отрадное чувство. Был в бою. Стрелял, колол штыком – и живой! Шинель, каска пробиты, а на теле ни одной дырки!» Но теперь новая опасность. Я остался один. Могут подстрелить или того хуже – в плен забрать. На всякий случай иду не дорогой, а полем, посматривая на колею. Еще раз проверил винтовку – в магазине все пять зарядов. Впереди какой-то неясный шум. Похоже это хрустят длинные стебли. Кто-то идет. Слышу хриплый бас: «Свои! Опусти «винт»! Передо мной рослый пожилой бронебойщик С ПТР на плече. Вместо каски - ушанка. Рядом низенький толстощекий пехотинец. Ребята, оказывается, из нашего 115 полка. Бредут наугад, надеясь найти сослуживцев. Пожилой молчит. Переживает, что не видно своих. Поэтому резко одергивает черезчур говорливого спутника: «Помолчи! Не у тещи на блинах!»
В подсолнухах вдруг замечаю фигуру лежащего человека. Бросаюсь к нему. Это итальянец. Рана, видно, серьезная – его лицо искажено гримасой боли и испуга – ведь у меня в руках винтовка. Он быстро причитает: « Итальяно! Итальяно!» Бронебойщик окликнул меня: «Кто там?» «Раненый итальянец» - отвечаю я. « Да шлепни его!»- и пошел дальше. Как это «шлепни»? Мы не в бою. Не могу убить раненого, даже врага. Я смотрел на него и думал: «Где я мог видеть это красивое лицо?» Вспомнил! В довоенном журнале «Юный художник» была репродукция с картины Караваджо «Гадалка». Там у юноши со шпагой такие же пухлые губы, выразительные черные глаза. Я словно очнулся. Показываю раненому итальянцу на дорогу: «Там медицина! Медицина!» Вижу в его глазах теплоту и признательность. Если сам не дойдет, могут подобрать местные. Такое бывало. Рядом в дорожной колее какая-то черная книжечка. Поднял, посмотрел – внутри изображение Мадонны с младенцем. Догадался – это молитвенник, очевидно потерянный итальянцем. Машинально сунул его за пазуху – может, пригодится.
Заканчивался короткий декабрьский день, ставший для меня длиннее летнего... Только вечером в переполненной, насыщенной махорочным дымом землянке начинаю осознавать: МНЕ ПОВЕЗЛО! Не убило, не искалечило. В полудреме пытаюсь понять, как я все это выдержал, как преодолел страх перед смертью. Даже сейчас его холодные иголочки покалывают меня. Этот день стал горьким, но нужным уроком. Ведь война не закончилась. Надо взять себя в руки – это зависит только от меня...»
Лев Ларин, заслуженный работник культуры РФ.
Читайте первую часть воспоминаний по ссылке.